— На кого ты меня покинул, Петенька!
Оксана Григорьевна с ребятами пошла дальше.
— Это кто же, сама буржуйка приходила или кого присылала? — спросил Наливайко.
— Может быть, и сама, — сказала Оксана Григорьевна. — Из домов-то их выгнали, а из России нет. Многие ещё остались, спрятались.
— А где они теперь живут? — спросила Варя.
— Где живут? А где придётся, кто где сумеет.
— Их всех надо переловить, на всей земле, до одного, тогда и война кончится! — сказал Наливайко.
Вечером
Вечером Варя бежала по лестнице, перепрыгивая через две — три ступеньки, и вдруг чуть не споткнулась. Навстречу ей шла «Пиковая дама» с закопчённой кастрюлькой в руках. Она еле-еле поднималась по лестнице. Видно было, что ей очень плохо.
— Давайте я вам помогу, — сказала Варя.
— Помоги, — ответила «Пиковая дама». Губы у неё были совсем синие. — На, держи, а то я сейчас уроню.
Варя взяла у неё из рук кастрюльку, и они пошли по длинному коридору. «Пиковая дама», тяжело опираясь на Варино плечо, с трудом передвигала ноги. Шли они долго. Варя устала, плечо у неё онемело, но она терпела и даже приговаривала:
— Теперь скоро дойдём… А вы опирайтесь, опирайтесь!
Наконец они остановились у двери. «Пиковая дама» стала вставлять ключ в замок — пальцы у неё не сгибались.
— Давайте я, — сказала Варя. И, поставив кастрюлю на пол, вставила ключ, повернула его и распахнула дверь.
«Пиковая дама», охая, остановилась на пороге.
— Это вы? — вдруг раздался мужской голос.
— Да, — сказала «Пиковая дама». — Мне так плохо… что-то с сердцем. Я еле дошла…
И Варя увидела в кресле мужчину. Он быстро вскочил и закричал какие-то непонятные слова. «Пиковая дама» обернулась к Варе:
— Кто тебе разрешил войти в комнату? — Она толкала Варю в грудь и шептала: — Убирайся! Уходи, уходи!
Варя попятилась; дверь перед ней захлопнулась, щёлкнул ключ, и всё смолкло.
Варя сначала ничего не поняла, а потом горькая обида захлестнула её маленькое сердце. Всхлипывая, она побежала назад. Оксана Григорьевна, широко расставив руки, поймала её и крепко-крепко прижала к себе:
— Кто тебя поколотил?
— Никто меня не колотил.
— А почему тогда дивчинка плачет?
— А я не плачу, — сказала Варя и вдруг громко зарыдала, уткнувшись Оксане Григорьевне в мягкий, пуховый платок на груди.
Оксана Григорьевна усадила Варю рядом, погладила по голове.
— Перестань плакать, — говорила она. — Лучше мы с тобой потолкуем.
И Варя рассказала Оксане Григорьевне про свою горькую обиду:
— Я не знала, что она такая злющая. Помогала ей, жалела, как бабушку, а она как давай пихаться! И дядька у неё злой.
— Какой дядька? — переспросила Оксана Григорьевна.
— Какой? У неё в комнате, в темноте, сидит.
— Ну, вот что, — сказала Оксана Григорьевна. — Плакать нечего. Она — старый, больной человек, у неё свои странности. На тебе книгу, и беги к ребятам. Я сейчас приду и буду вам читать, а вы до меня посмотрите картинки. Мне на минуточку надо зайти к Михаилу Алексеевичу.
Варя с книжкой побежала к ребятам, а Оксана Григорьевна пошла к Чапурному.
— Так, так, — приговаривал Михаил Алексеевич, слушая Оксану Григорьевну. — Как же нам лучше поступить? Дело-то серьёзное…
Оксана Григорьевна в этот вечер читала ребятам «самую интересную на свете книжку» — про собаку Каштанку, о том, как Каштанка потерялась и как она потом научилась выступать в цирке. Ребята сидели вокруг печки и слушали.
Чапурной сидел в это время на площадке у запертой входной двери. В парке, куда выходили окна из комнаты «Пиковой дамы», дядя Егор большой лопатой раскидывал ещё не растаявший снег, а сам нет-нет, да поглядывал на окна. По дороге в райсовет летел, как птица, в своей чёрной крылатке Пётр Петрович.
— Я так полагаю, — сказал он, передавая председателю письмо Чапурного, — что это весьма важно…
Ещё не успела Каштанка вернуться к своему прежнему хозяину, как к детскому дому подошёл военный патруль.
Чапурной повёл солдат по лестнице на второй этаж и постучал в дверь. Открыла ему «Пиковая дама». В комнате никого, кроме неё, уже не было.
— Так, — сказал Чапурной и подошёл к окну, которое было прикрыто неплотно.
Из окна было видно, как в парке красноармейцы обыскивали высокого человека в шинели. Человек поднял руки и зло смотрел на дядю Егора.
— Чтоб ты себе ноги переломал, гадюка проклятая! — ругался дядя Егор, разглядывая простреленную лопату. — Чтоб тебя разразило! Среди детей захоронился, сволочь!