— Ну, и чего ты хочешь?
— Я не знаю, что это за еда такая, — сказала я.
— Как это? — удивился он. — В каком смысле? Тут есть энчилада, буррито, тамале. Ты не пробовала мексиканскую еду?
Я покачала головой.
— Ну, — решил он, — тогда тебе стоит взять цыпленка-энчилада. Он всем нравится.
Подошел официант, и мистер Вуозо сделал заказ. Затем отхлебнул пару раз из бокала и уставился на него с дурацким видом. Потом перевел взгляд на мой, протянул руку и отпил из него.
— Господи, Джасира, — сказал он, меняя бокалы обратно.
— Я напилась, — призналась я.
— С чего ты взяла?
— Я счастлива.
— Да что ты? — улыбнулся он. — Ты думаешь, что, напиваясь, становишься счастливым?
Я кивнула.
— Ну, наверное, так оно и есть. Иногда.
— Можно еще из вашего бокала попить?
— Нет, — запретил он. — Хватит с тебя.
И на долю секунды его нога под столом дотронулась до моей.
— А почему я вам нравлюсь? — спросила я.
— Почему? — вздохнул он. — Ох, я не знаю.
— А я знаю, — заявила я.
— И почему же?
— Из-за моих сисек.
Он пригубил “Маргариту”.
— Возможно, — согласился он, — но не только из-за них.
— Еще из-за волос.
Он кивнул.
— У тебя прекрасные волосы.
— Когда я вырасту, я хочу сняться для “Плейбоя”, — призналась я.
— Не стоит.
— Почему? — расстроилась я.
— Потому что “Плейбой” — для шлюх, — объяснил он. — А ты разве шлюха?
— Не знаю, — сказала я. Я не считала себя шлюхой, но полной уверенности у меня не было.
— Так знай, ты не такая, поэтому ни для какого “Плейбоя” сниматься не будешь.
Нам принесли еду, так что мы положили салфетки на колени и принялись за дело. Через пару минут мистер Вуозо заговорил:
— А вот если ты будешь гулять с тем черным парнем, то станешь шлюхой.
— Неправда.
— Правда.
— Он лучше вас, — обиделась я. — Он меня трогает только тогда, когда я не против.
На это мистер Вуозо не нашелся что ответить. Даже есть перестал. Сидел как истукан. Я знала: он хочет, Чтобы я посмотрела на него и почувствовала себя виноватой за то, что ему так плохо и стыдно. Но мне было наплевать. Я напилась, ела вкусную энчиладу, а в кармане у меня лежал нож, и после коктейля мистера Вуозо я даже начала думать, что могла бы пустить его в ход.
На десерт я заказала жареное мороженое — растаявшее и с корочкой сверху. Мистер Вуозо заявил, что ничего не будет, но, как только принесли мой десерт, попросил кусочек.
— Не дам, — отказала я. Такой вкуснятиной я не собиралась делиться.
Я думала, что он все равно попробует кусочек, раз уж он за все платит и формально мороженое принадлежит ему, но ошибалась. Он только посмотрел на меня расстроенным взглядом и опустил ложечку обратно в чашку кофе.
По пути домой я переложила нож обратно в карман джинсов.
— Он тебе нравится? — поинтересовался мистер Вуозо.
— Да.
— Это хорошо, — сказал он. — Я рад.
— Думаю, вы можете его забрать.
— Ты мне доверяешь?
Я пожала плечами.
— Да мы почти доехали.
— Вот когда доедем, тогда и вернешь, — решил он.
Внезапно я забеспокоилась, что сейчас все и начнется. Что в обмен на ужин, нож и то, что он не попробовал мое мороженое, он будет делать со мной всякие неприятные вещи. В обмен на мое молчание. Я хорошо провела вечер и теперь боялась, что больше такое никогда не повторится.
— Я все еще могу на вас донести, — заявила я. — Я еще не до конца решила.
— Я понимаю, — кивнул он.
Когда мы доехали до дома, он остановился и выключил двигатель. Мы посидели еще немного, не отстегивая ремни.
— Скоро война с Ираком начнется, — подал наконец голос мистер Вуозо.
— Я знаю.
Папа в последние дни только об этом и говорил. И как глупо ждать, пока пройдут праздники. И что Кувейт горит, а президент хочет удостовериться, что люди потратят деньги на рождественские подарки. Папа заявил, что в знак протеста не будет никому в этом году покупать подарки. И что его подарок мне — осознание того, что мой отец не пешка в руках режима.
— Меня, наверное, призовут, — продолжил мистер Вуозо.
— Это плохо.
— Ты будешь мне писать?
— Конечно.
— Хорошо бы, — кивнул он.
— Вот ваш нож, — сказала я, вытаскивая его из кармана.
— Вот видишь? Ты можешь мне доверять, — произнес он, забирая нож себе.
— Мне пора, — решилась я и вылезла из машины. Улицу освещали только фонари. У нас в квартале оставалось еще много незаселенных домов, и по вечерам ни в одном из окон не горел свет.