— Да, конечно, все это все равно подписывалось в ЦК КПСС.
— А, скажем, сам Брежнев не просил вас спеть ему какую-нибудь песню?
— Никогда в жизни.
— А Андропов?
— Ничего такого не было, хотя я к этому человеку отношусь с огромной симпатией. А вообще… что-то мне не нравится этот разговор. Вместо того чтобы говорить о творческих делах, какую-то конъюнктуру мне «шьете», хотите показать Кобзона — «кремлевским соловьем», который был «свой» чуть ли не для всех кремлевских руководителей…
— Нет. Не так вы меня понимаете. Я хочу показать, что Кобзон был «свой» везде: и для политиков, и для военных, и для людей науки и искусства, и для людей любого труда. Именно поэтому ему уже более сорока лет удается оставаться народным артистом. Вместе с тем я хочу показать, что не за одни только песни знает его народ. Ведь даже то, что Кобзон всегда, подчеркиваю, всегда пел и продолжает петь те же песни, что пел Сталину, говорит о чем-то особом.
Путин и другие действующие лица
Это было в Курске. Президент на второй день после своей инаугурации давал обед в честь ветеранов на открытии мемориала на Курской дуге. Я был знаком с Путиным еще по Ленинграду и по Санкт-Петербургу. И когда Путин был еще премьером и выступал в Думе, я послал ему записку. Я не люблю, когда пользуются тем, что, когда президент или премьер появляются в Думе, депутаты сразу начинают бегать к трибуне и вести с ними переговоры. Я просто отправил записку. Я писал: «Уважаемый Владимир Владимирович! Если у Вас будет возможность, хотел бы встретиться с Вами». И все. Он прочитал записку, посмотрел на меня и, показав ее, положил в карман. Это было в феврале или марте.
И вот, когда 8 мая в Курске закончился обед в честь ветеранов, президент вдруг мне говорит: «Иосиф Давыдович, Вы хотели со мной поговорить?»
Я говорю: «Да!»
— Ну тогда идемте, поговорим.
Я говорю: «Не время и не место, наверное…»
А он: «Ничё-ничё». И мы пошли с ним в кабинет директора, а президентский обед проводился в театре. И мы там порядка 40 минут вели с ним беседу. Я поднимал там три вопроса. Первый вопрос о взаимоотношениях администрации президента и мэра Москвы, на что тут же Владимир Владимирович ответил: «Не волнуйтесь, пожалуйста. И можете передать Юрию Михайловичу, что мы обязательно с ним будет сотрудничать. Я высоко ценю его талант организатора. И поэтому нет никаких оснований для беспокойства».
Второй вопрос, который я поднял в разговоре с президентом о невостребованности молодежи. Президент задал вопрос: «Вы что, хотите вернуть комсомол?» Я сказал: «Я не хочу вернуть комсомол. Хотя не считаю, что комсомол сделал что-то такое негативное в жизни общества. Во всяком случае, когда был комсомол, не было в таких масштабах не алкоголизма, не, тем более, наркомании и проституции. Была организация, которая следила за духовным и моральным состоянием молодежи, организовывала ее и помогала ей. Назовите ее, как угодно! Важно, чтобы была такая организация, которая занималась бы всеми проблемами молодежи…»
— Ну, хорошо, — ответил Путин, — я дам указание (а тогда еще был комитет по делам молодежи, сейчас его нет; сейчас есть управление… почему-то при министерстве просвещения).
Но суть не в этом. Я просто сказал, что мы теряем будущее в лице молодежи, и меня это очень волнует. Поэтому мы сейчас создали Союз Российской молодежи…
Он говорит:
— Это политическая организация?
— Нет, — говорю я, — это общественная организация!
А по законам России общественная организация не может быть поддержана государством. Вот такие есть нестыковки… Без поддержки же государства они ничего не смогут, эти общественные организации. В общем, мы обговорили и этот вопрос.
И последний вопрос, который я обсуждал с президентом, был личный вопрос, Я сказал; «Владимир Владимирович, когда закончится история с Кобзоном? Если я в чем-то виноват, Владимир Владимирович, пожалуйста, потребуйте суда надо мной».
И вдруг президент ставит такой вопрос «Иосиф Давыдович, а Вы проверьте свой бизнес… Все ли там в порядке?»
Я понял, что президенту что-то сказали, какую-то информацию в него вложили.
И тогда я говорю: «Владимир Владимирович, а у меня нет бизнеса. С 1997 года, как только я был избран в Государственную Думу, я по закону подписал заявление, что я больше не принимаю участия в бизнесе». (Дело в том, что депутату по регламенту можно заниматься своей профессией только по двум категориям: это педагогическая и творческая. И все.) Я говорю: «У меня нет бизнеса». А он: «Ну, все-таки проверьте…»