Он приблизился к кровати, но в его взгляде не было и намёка на тепло. Только чужое, ледяное равнодушие, словно он отбывал повинность. Присел на самый краешек стула, так и не коснувшись её руки.
– Как ты? – спросил он формально. – Мне нужно тебе кое-что сказать, – не дожидаясь ответа, продолжил ровным бесцветным голосом.
Анна почувствовала, как внутри что-то похолодело.
– Я тебя больше не люблю.
В голове всё словно оборвалось. Мир перевернулся. Она попыталась что-то сказать, запротестовать, но губы не слушались, а в горле образовался ком.
– Всё изменилось, – продолжал он, глядя куда-то в сторону. – Кристина... Теперь смысл моей жизни – она. Я люблю только её.
Дверь снова приоткрылась, впуская уже Кристину. Степан резко поднялся, глядя на гостью. Она подошла к нему, обвила его руку своей, прижалась. Они стояли рядом, сияющие, словно сошедшие с глянцевой обложки... счастливые.
– Прости, Анечка, – проговорила девушка с натянутой жалостью. – Так будет лучше для всех.
Мужчина обнял Кристину в ответ, и крепко прижал к себе. В его глазах плескалась любовь, но не к той, что беспомощно лежала на больничной койке. Она смотрела на них, как на далёкую сцену из чужой жизни, отстранённо наблюдая за разворачивающейся трагедией. Хотелось закричать, разорвать на себе эту проклятую больничную рубашку, сбежать отсюда... Но тело словно парализовало, не было сил даже издать стон. Всё вокруг поплыло, краски поблекли, голоса звучали всё тише и тише, словно из другого измерения.
– Ты нам больше не нужна, – донеслось до неё словно издалека.
Анна резко вскочила, и ужас захлестнул её с головой. Резкое движение отозвалось вспышкой боли в висках и сильным головокружением — комната закружилась перед глазами, словно карусель. Ей пришлось схватиться за край кровати, чтобы не упасть. В горле – ком, на щеках – слезы. Сердце колотится, как пойманная в клетку птица. Сон... Это был всего лишь сон. Но в душе остался осадок – липкий, грязный, невыносимый. И теперь она знала: даже во сне от правды не убежать.
Она медленно опустилась на подушку. Лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не спровоцировать новую волну головокружения. Смотрела в потолок, а в голове роем крутились мысли, пока за окном медленно менялись оттенки ночи.
Буквально через несколько часов уже вовсю рассвело. Первые лучи солнца пробивались сквозь больничные шторы, но в душе Анны разрастался мрак, и легче от принятого решения не становилось. Воспользоваться предложением соперницы она захотела не из злости или желания мести, а из глухого отчаяния. Это был единственный способ прекратить боль.
Голова всё ещё ныла — тупая, давящая боль, усилившаяся от стресса и потрясения. Врач запрещал переживания, но как можно было не переживать, когда весь мир рухнул? Каждое движение отзывалось лёгким головокружением, тело казалось слабым и непослушным. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что разрывало её изнутри.
Она не хотела никому ничего доказывать. Не хотела видеть их счастливые лица, не хотела слышать сочувственные вздохи за спиной. Просто исчезнуть. Уехать туда, где её никто не знает, где не нужно будет притворяться сильной.
Москва. Чужой, огромный город. Он пугал, но там она могла стать никем. Просто одной из миллионов. Затеряться в толпе, зализать раны в тишине съёмной квартиры. Не строила планов. Не думала о новой работе или блестящем будущем. Единственной мыслью было – выжить. Собрать остатки себя и просто продолжать дышать, день за днём. Может быть, когда-нибудь боль утихнет. Не сейчас. Но когда-нибудь.
Эпилог
Аня стояла посреди гулкого зала хабаровского аэропорта, крепко сжимая в руке билет до Москвы. Словно спасательный круг в этом море снующих туда-сюда людей. Она смотрела на табло прилётов, хотя ей нужно было на табло вылетов. Просто так, оттягивая момент. Прошлое не отпускало, а будущее пугало своей неизвестностью.
Побег. Только так она могла назвать последние сутки. Всё произошло так стремительно, словно в тумане, сквозь который пробивались лишь самые острые, болезненные воспоминания.
Три дня в больнице тянулись бесконечно. Три дня она лгала маме, умоляя не говорить Степану о случившемся: «Он же сорвётся, бросит все дела, примчится. Не нужно его так волновать, я скоро буду в порядке». А на самом деле сердце сжималось от одной мысли, что придётся увидеть его лицо, смотреть в его глаза, которые теперь, она была уверена, показались бы ей чужими. Мама рассказала, что он ей звонит и очень волнуется, передаёт приветы и говорит, что нельзя столько работать и пора бы уже поговорить с мужем.