Почти в шутку мы интересуемся у присутствующих, не продают ли они краденый антиквариат. Они вызывают полицию. Они действительно вызывают полицию, и полиция действительно приезжает.
Ты не можешь считаться настоящим документалистом, крутым международным корреспондентом, если тебя хоть однажды не депортировали из страны. Причем депортация, скажем, из Северной Кореи не считается. Или из Саудовской Аравии. Из Северной Кореи могут выслать любого; на самом деле, надо как следует постараться, чтобы тебя оттуда не выслали. Но если тебя высылают, например, из Финляндии, это уже кое-что. Эдисону это удалось.
Я уже прикидываю варианты: нас отправят собирать чемоданы или все можно будет решить с помощью подкупа должностных лиц, – но полицейские на удивление дружелюбны. Я предсказываю результат футбольного матча «Фенербахче» – «Галатасарай», идущего по телику в прямом эфире, и получаю восхищенный хлопок по спине за спрогнозированный гол в добавленное время. Перед тем как уйти, главный коп говорит, что он не должен этого делать, но поскольку теперь мы друзья, он может дать мне контакты одного контрабандиста, чисто по-дружески, по секрету. Только между нами.
Эгемен смущается еще больше обычного.
– Он говорит, что тот человек… Это трудно перевести.
Да, действительно. Переводить с одного языка на другой с сохранением точного смысла бывает непросто. Смысл теряется даже тогда, когда все говорят на одном языке. Помню, был один случай. Тот редкий случай, когда я познакомился в клубе с красивой девчонкой и она согласилась со мной танцевать. У нее были совершенно роскошные ноги, и она смеялась над моими шутками. Все шло к тому, что ночь будет длинной и бурной, но девчонка внезапно ушла, холодно попрощавшись. Вики, который ухлестывал за ее коренастой подругой, потом мне сказал: «Ее подруга говорила, что ты ей понравился, и она бы тебе дала, но потом ты заявил, что у нее ноги, как у потного восточногерманского толкателя ядра. Вечно ты все испортишь».
Я был озадачен, потому что ничего такого я не говорил. Зачем бы я стал такое говорить? Потом вспомнил, что восхитился ее ногами и сказал, что они как у атлета, имея в виду: стройные, крепкие, соблазнительные. Я говорю «хороший», ты слышишь «плохой».
Эгемен озирается по сторонам, словно надеясь, что кто-то поднимет табличку с правильным переводом.
– Он говорит… Он говорит, тот человек заставит самого дьявола надеть смешные штаны.
– Он что, комик?
– Нет, он больше дьявол, чем сам дьявол.
– Не понимаю, что это значит.
– Он умнее, чем дьявол.
– Мне не нужны умные дьяволы, мне нужны злобные дьяволы.
Полицейский добавляет что-то еще.
– Он говорит, тот человек – сын всего, что есть в мире недоброго.
– Это уже ближе к истине. – Я обращаюсь к полицейскому: – Шалки.
«Шалки», как я понимаю, турецкое слово, означающее «хорошо». Я его употребляю, чтобы показать, как я люблю иностранные языки, и как высоко я ценю турецкую культуру, и как глубоко я в нее погружен. Обменявшись рукопожатием, мы расходимся, очень довольные друг другом.
Разумеется, рекомендованный дилер – это тот самый Дженк, чей контрабандный товар я везу в Лондон, стало быть, мы возвращаемся на клетку «Старт». Да, есть искушение его снять, но это чревато последствиями.
– Мы разве не едем к тому человеку? – спрашивает Эгемен.
– Это типичная ошибка всех новичков, Эгемен. Нельзя верить всему, что говорит полиция. Тебе еще многому надо учиться. На самом деле, ты должен доплачивать мне за науку. Это ловушка.
Мы заходим в ближайший бар. Мужик за соседним столом говорит по-английски и интересуется, кто мы и откуда.
– Из Лондона? Я как раз еду в Лондон, – говорит он. – Везу на продажу вещички из Сирии. Они… – Он изображает пантомимой, как будто хватает что-то со стола и кладет к себе в карман. – Конфискованы?
Я прошу Эгемена подтвердить, что наш новый знакомый действительно везет в Лондон украденный антиквариат. Да, так и есть. Он также готов дать интервью. У него с собой две цилиндрических печати с клинописными надписями, которые он нам показывает. Мне кажется, он искренне не понимает, что его деятельность может вызвать неодобрение окружающих. И, разумеется, есть одно «но». Через полчаса он уезжает из города.
Я умоляю его задержаться. Намекаю на небольшое вознаграждение. Он говорит, что с удовольствием остался бы с нами, но у него назначена важная встреча в одном элитном борделе, куда теперь просто так не попасть, потому что сотрудники британской разведки забронировали все места на полгода вперед. Мы мчимся в отель и хватаем камеру. На обратном пути такси ломается. Когда мы все-таки доезжаем до бара, нашего контрабандиста, естественно, уже нет.