Отец все понял, бросив взгляд на полный поднос с едой. Покачал головой, будто вытряхивая из из головы дурные мысли, потом неожиданно спросил: — Где твои очки, Акио?
Меня пробрал стыд. Я знаю сколько зарабатывает мой отец, горбатясь на двух работах, и этого явно недостаточно, чтобы каждый раз, когда Хидео Одзаки решает самоутвердиться за мой счет, оплачивать покупку дорогостоящих очков. Я решил соврать, чтобы снять с плеч отца очередной груз.
— В школе забыл.
Он мне не поверил. По глазам понял, и решил быстренько сменить тему.
— Сегодня я пойду в храм, помолюсь за Минами, — сказал, и быстро вышел во двор, не давая отцу высказать протест по этому поводу. Я и так знал, что он собирался прочесть мне проповедь об опасности бродить на ночь глядя одному в лесной глуши, и избавил себя от его нравоучений.
***
Храм стоял неприступной крепостью на вершине холма. Я тяжело вздохнул, прикидывая количество ступенек, которые предстояло пройти. Мы с отцом взбирались сюда каждый раз, как Минами становилось хуже — это уже стало традицией. Я никогда не задумывался о том, зачем мы, собственно, это делаем, ведь эффекта наши молитвы не имели. Просто делал — и все. Может в этом ритуале я искал утешение. Безмолвные стены храма дарили покой расшатанным нервам, прекрасный вид на город, открывавшийся с холма, давал умиротворение хотя бы на несколько минут. Наверное, мы приходили сюда каждый раз не столько ради Минами, сколько ради себя, чтобы немного передохнуть от вечных переживаний.
Чистых табличек с молитвами сегодня оказалось на удивление мало, хотя сейчас и не праздники. Странно было осознавать, что у других людей тоже полно неприятностей в жизни. Казалось, что только я один такой: толстый, уродливый отаку, в очках с диоптриями «минус сто». Только мне одному достаются тычки и насмешки, удары и издевательства. Я не мог поверить, что существует еще один такой же неудачник, реализовывающий свою нерастраченную сексуальную энергию в порно-фанфики про гарем из женщин-воительниц. Нет, такой уродец в мире один — я.
От жалости к себе захотелось выть волком, даже пустил скупую слезу. Закралась крамольная мысль попросить у богов что-то и для себя, но я тут же ее отмел. Меня нельзя назвать суеверным, но я верил, что одна молитва быстрее дойдет до богов, чем несколько. Другой молитвой можно перекрыть первую, и они сольются в бессвязную кашу, которую боги не смогут разобрать. Поэтому я взял только одну табличку, накарябал на ней пожелание здоровья сестре, слепо щурясь, пытаясь разглядеть без очков хоть что-то, и повесил на молитвенный столб.
Полез в карман за монетой, и случайно выронил телефон. Экран засветился во мраке вечерних сумерек, словно маяк, телефон противно пискнул, возвещая о полученном сообщении.
«Вечеринка у Хидео»
Высветилось на экране. Через секунду поток сообщений стал нескончаемым. В окне диалога мелькали имена и аватарки всех одноклассников. Неужели они добавили меня в общий чат? Такое произошло впервые. Я даже сначала и не понял что происходит, с ужасом глядя на десятки сообщений, потом ужас сменился радостью, но ненадолго.
Одзаки Хидео: Эй, Акио, у меня есть кое что твое...
Далее шло фото моего ноутбука.
Сердце пропустило один удар и зашлось в приступе тахикардии. Я знал, что ноутбук забрал Хидео, но не волновался, так как на нем стоял пароль. Но на фото, присланном Одзаки, четко виднелась открытая страница Вордовского документа с отрывком моего романа.
Сообщения посыпались с удвоенной скоростью. Я наблюдал за тем, как одноклассники смеялись и поливали меня дерьмом. Каждый вносил свою лепту в копилку травли, унижая и насмехаясь.
Одзаки Хидео: Приходи завтра на вечеринку. Твои писульки станут главным развлечением вечера.
Одзаки Хидео исключил вас из беседы...
Ярость, что вскипела во мне, породила безумца. Представляю, как я выглядел, когда, задрав голову к чернеющему небу, слал в космос проклятья. Во мне бурлила злость от несправедливости. Я, словно разъяренный зверь, метался по двору храма, ища на чем бы выплеснуть злость. Мои проклятья разлетались с холодным ветром по опушке леса. Я сам не знал к кому взывал от отчаянья и боли.
Мне просто хотелось прекратить все это. Просто хотелось, чтобы меня все полюбили. Я ругал богов за их равнодушие, ругал отца и мать за то, что родили меня таким уродом, ругал себя за то, что ничего с этим не делал. В порыве гнева схватил за веревку колокола и звонил, звонил, звонил, заглушая свои крики в пустоту. Потом подбежал к деревянному ящику и со злостью бросил в него пригоршню монет — все, что было в кармане, и рыдал в голос.