Моя истерика длилась недолго, но мне показалась вечностью. Со стыдом я попросил прощения у богов за то, что устроил у них дома погром. Подобрал просыпавшиеся монетки и повесил обратно все сметенные мной в приступе ярости дощечки с молитвами. Я не знал как еще смог бы загладить свою вину, поэтому просто трусливо сбежал, пообещав себе, что больше ноги моей в этом храме не будет.
***
Я тихо прошмыгнул в дверь дома, думая, что все уже спят. Стараясь не шуметь снял обувь, намокшую от внезапно начавшегося ливня. Моя мнительная душонка приняла это на свой счет — боги разгневались на меня.
Отец сидел в темной кухне, вертя две половинки моих очков руках. Тюбик холодной сварки сиротливо валялся на полу. Папа пытался починить то, что осталось от очков, но не смог. Его банковская карточка лежала рядом с тюбиком. Я понял, что отец звонил в банк, чтобы проверить баланс. Я пытался научить его пользоваться приложением, но для старика это оказалось непосильной задачей — он предпочитал действовать по старинке.
— Акио, уже вернулся?
Я сделал вид, что не замечаю трижды клятых очков, чтобы не смущать отца. Он попытался спрятать их под столом, но случайно выронил — такое не заметить было уже не возможно.
— Сакаи-сенсей приходил, — сконфужено произнес он. — Просил прощение за то, что ударил тебя дверью. Знаешь, а я ведь и не заметил твоих ран.
Я потер огромный белый пластырь на носу. Стоит ли начинать беспокоиться насчет этого? Кажется, что его было видно из космоса. За своими переживаниями я совсем не заметил, как отец постарел и начал сдавать позиции. Его зрение опустилось еще ниже моего, но очки позволить он не мог. А тут я еще подкинул ему проблем.
— Давай завтра съездием за новыми, Акио?
Я было запротестовал, но отец поступил так, как до этого много раз поступал я — просто ушел, оставив мои слова невысказанными.
Чертов Одзаки Хидео! Как же я тебя ненавижу!
Сложный выбор
Проснулся я от сильной ломоты в костях. Мое тело словно прокрутили через мясорубку, а потом заново собрали из фарша. Чувствовал я себя примерно так же.
С нарочито громким стоном кое-как поднялся с кровати. Трусы, что до этого сидели на мне в облипку, плюхнулись на пол грязной тряпкой. Супер, еще и резинка лопнула. Представляя в голове все трудности похода в магазин за новым бельем, я переступил через трусы и, осунувшись, поплелся на кухню. Ну почему вся одежда в этой стране шьется исключительно для тощих дистрофичных булимичек?
На столе меня ждал завтрак и записка. Тамагояки* пригорел с одной стороны до черной корки. Решил начать завтрак, все же, с записки, так как черное нечто и разваренный в кашу рис аппетита не вызывал.
«Сынок, покорми Минами, сегодня она чувствует себя лучше, слава богам. Не забудь позавтракать сам. Я приеду в три часа. Будь готов, поедем за очками.»
От содержимого записки аппетит пропал совсем. Я открыл холодильник, нагнулся, чтобы достать миндальное молоко с нижней полки, и плюхнулся на задницу от удивления: из под моей футболки что-то топорщилось.
Первой мыслью было — опухоль. Ну что еще может вырасти у парня в районе груди? Сначала накатила волна ужаса, хотя, где-то отдаленно, на самых глубинах подсознания я понимал, что ни одна опухоль не может вырасти до таких больших размеров всего за одну ночь, но приступ паники было уже не остановить.
Я метался по кухне, ища хотя бы один отражающий предмет, дабы оценить все бедственное положение дел. Минами услышала топот и бряцанье кастрюль аж со второго этажа, и в беспокойстве позвала меня. Точно — сестра! Уж она-то не соврет, скажет как есть, какими бы плохими не были мои дела. Пулей взлетаю наверх, перепрыгивая через две ступеньки, мчусь по коридору в сторону спальни Минами, и резко торможу пятками возле зеркала.
Оттуда на меня смотрит красотка в гигантской футболке. В моей гигантской футболке. Более того, она двигается в так моим движениям, смотрит моими глазами и тяжело дышит от бега моими легкими. Я даже не успел толком ничего сообразить, как свет вокруг начал темнеть. Коридор и красотка в зеркале закружились перед глазами, и я впал в беспамятство.
***
— Акио, ты слышишь меня? — до моих ушей донесся приглушенный, словно толщей воды, голос Минами.
Я разлепил свинцовые веки, пытаясь сфокусировать взгляд на встревоженном лице сестры. Как она тут оказалась? Мысль, что Минами сама встала с постели окончательно вывела меня из состояния овоща. Как ужаленный я подскочил на ноги, оглядывая сестру с ног до головы.
— Ты не поранилась? Зачем сама встала? А если бы упала? Совсем башкой не думаешь? — причитал я, хлопоча над Минами курицей-наседкой. Она только раздраженно отмахивалась от назойливых рук.