Салон с минимальным набором мебели был оформлен в белых и жемчужно-серых тонах, только разноцветные подушки на диванах яркими пятнами контрастировали с доминирующим спокойным цветом, оживляя все помещение. Плавно извиваясь, довольно широкая лестница вела на второй этаж, где, очевидно, была спальня Патрика. Ей показалось неприличным подниматься туда, спальня – место слишком интимное, чтобы показывать его малознакомым людям.
Вернулся Патрик, и Дефне увидела, что он переоделся. Застиранные джинсы, свободная на выпуск безрукавая футболка с пятнами от красок ему очень шли, так он выглядел намного моложе, атлетичнее и слишком уж привлекательным, с ее точки зрения. На ногах не было ни обуви, ни носков, он был босой. Заметив, что она его откровенно разглядывает, он слегка улыбнулся и прошел на кухню, предложив ей что-нибудь перекусить или выпить. Дефне попросила стакан воды без газа, ее не покидало чувство неловкости, впрочем, так было всегда в его присутствии, с самого начала, и когда он был для нее просто боссом, и позже, когда узнала о его чувствах к ней. Возможно, это замешательство рождалось в ней потому, что она находила его притягательным. Когда он был близко, и, улыбаясь, смотрел теплым взглядом удивительно зеленых глаз, чувственно касался кончиками пальцев, у нее в груди что-то сладко замирало, хотелось закрыть глаза и не двигаться. Дефне не была искушенной в вопросах любви и отношения полов, ее чувственная сторона, едва проснувшаяся от близости с Омером, и жестоко задавленная потом трудностями жизни, понемногу просыпалась, несмотря на то, что она видела Патрика редко и со стороны, ее влекло к нему, но стесняясь, она ни за что не призналась бы себе в этом. После Омера он был единственным мужчиной, которого она заметила в толпе других, искавших ее внимания за эти три года.
Он предложил пройти в мастерскую. Да, это был не ее чердак! Большая, прекрасно освещенная комната с окнами, выходившими на реку, была мало похожа на мастерскую в ее понимании слова. Вдоль одной стены шли кассетные стеллажи для хранения картин, она впервые видела их в домашнем помещении. Картины были аккуратны убраны в ячейки, а не стояли плотно прижатые друг к другу задниками к посетителям, как это бывает в мастерских художников. У стены рядом с дверью стоял, изготовленный, очевидно, на заказ, большой модуль из светлого дерева со множеством выдвигающихся ящиков и открытыми полками сверху, где размещались материалы, необходимые художнику для работы, она заметила несколько мольбертов, на каких-то были законченные картины, некоторые были занавешены.
Возле стены напротив входной двери был сделан подиум, и на нем стояла мягкая синяя кушетка с изящно вырезанной деревянной спинкой и подушкой-валиком в изголовье. Дефне поняла, что эта мебель была сама по себе произведением искусства и, похоже, антиквариатом. Она повернулась к Патрику:
— Какого она века?
— Девятнадцатого, кажется. Я подумал о тебе, когда увидел ее. Она подчеркнет твою красоту, белую кожу и оттенок рыжих волос.
— Ты что купил ее, чтобы я на ней позировала? Тебе не кажется, что это слишком? Сколько она стоит?
— Какая разница, я могу себе это позволить и я хотел ее для тебя. К тому же со временем антикварная вещь в цене только растет. Думаю, ты можешь пройти вон в ту дверь. — Патрик указал на дверь за подиумом, которую она сначала даже не заметила. — Там небольшая комната для отдыха, в ней найдешь свое платье.
Комната, в которую вошла Дефне была такого же размера, как и комната ее сына. Здесь, действительно все располагало к отдыху, стены приятного кораллового оттенка успокаивали глаза, мебели было немного: удобный кожаный диван, к нему два кресла и круглый столик между ними, шкаф с зеркальными дверцами, в которых она увидела растерянную себя в полный рост. В поисках платья Дефне открыла шкаф и сразу его нашла, это золотистого цвета чудо одиноко висело среди чехлов, в которых была убрана другая одежда. Она осторожно вынула плечики и сразу вспомнила, как называлась эпоха, в которой подобную женскую одежду носили – ампир, как и кушетка, которая ждала ее на подиуме. От всей души надеясь, что этот шедевр портновского искусства не антикварный, разложила его на диване, стараясь получше рассмотреть. Это было свободное платье из тонкого шелка со струящимися складками по образцу античных хитонов, с высокой талией, глубоким вырезом лифа и маленькими рукавами «фонарик». По вырезу и по подолу оно было украшено тончайшими кружевами цвета чуть темнее основного тона платья. Дефне никогда не видела такого великолепия, какой особенной, наверное, должна была чувствовать себя женщина, носившая такую вещь.
Она быстро сняла одежду и с трепетом одела на себя золотистое платье, оно оказалось ей впору, словно было для нее и сшито. Повернулась посмотреться в зеркало и замерла при виде себя. На нее смотрела белокожая, очаровательная девушка с яркими глазами, блеск которых усиливался золотистым цветом платья. Глубокий вырез почти полностью открывал грудь и плечи, а легкие кружева придавали ей фривольный вид, маленькие рукавчики едва держались на плечах, полностью открывая руки. Патрику удалось максимально обнажить ее тело, оставаясь в рамках приличий. Стык короткого лифа и юбки со множеством складок маскировался атласной лентой в тон кружеву. Она тщательно расчесала волосы и они тяжелой волной покрыли ей плечи. Дефне не знала, что ей с ними делать, по моде тех лет, она должна была бы поднять их наверх и закрепить в высокий шиньон, открыв плечи и шею. Но поскольку она позировала художнику, решилась оставить решение за ним, очевидно у него были свои соображения насчет ее прически, если он так досконально продумал все детали. Волнуясь, уже с румянцем на щеках, она вышла из комнаты.
Патрик стоял перед мольбертом и смотрел на пустой холст. Когда Дефне вышла, он, улыбаясь, взглянул на нее и замер, лицо стало серьезным, глаза потемнели, он молчал и выглядел таким… опасным, что она вдруг сама почувствовала странное волнение. Дефне взошла на подиум и подошла к кушетке, а так как он не двигался и ничего не говорил, она начала первой:
— Патрик, я не знала, что мне сделать с волосами. Но у тебя, возможно, есть какое-то представление о композиции. Что скажешь?
Беда была в том, что ему трудно было говорить и еще труднее удержать себя на месте. Но пугать ее не хотелось, поэтому, сделав усилие, он улыбнулся и проговорил:
— Ты выглядишь так… — он искал слово, — волнующе. Я догадывался, что этот цвет подчеркнет все твои достоинства, но действительность превзошла воображение.
— Патрик, ты взял за правило смущать меня? Ты делаешь это нарочно? Может мне одеть что-то другое?
— Ни в коем случае. «Лучше было бы вообще все это снять, но я не смог бы тогда работать», — мелькнуло в его голове. — Ты ложишься на кушетку на правый бок, ляг произвольно, как тебе будет удобно. Правой рукой опираешься о валик, голову выше и слегка поверни ко мне, просто посмотри на меня. Да, так. Левая рука лежит на боку, подчеркивая контуры твоего тела. Да, правильно. Голые ступни скрести в лодыжках. Нет, подожди, я сам сделаю.
Он подошел к ней и немного подправил положение ее плеч и головы, роскошную массу ее шелковых волос сначала убрал за правое плечо, потом поднял наверх и пучок закрепил кисточкой, чуть отошел, внимательно оглядел ее и одобрительно кивнул. Затем, тихо извинившись, поднял повыше подол, чтобы больше обнажить лодыжки, подправил складки платья, живописно упавшие с кушетки на пол, наконец, не отрывая от нее глаз, провел кончиками пальцев сбоку во всей длине ее тела. Оно немедленно откликнулось, покрывшись мурашками, даже мелкие волоски на руках, казалось вздыбились. Дефне прикрыла глаза и глубже задышала.
— Патрик, ты меня соблазняешь, кажется? — спросила она.
— Да, — честно ответил он, — получается?
Она улыбнулась его откровенности и ничего не ответила.