— Значить, красный побьёт? Навряд ли...
И щурил хитрые глазки:
— Поглядим.
— Што тут гадать — выговаривал дядя Лёша, и белый на морозце пар вырывался из его широкого рта, обрамлённого щетиной. Этот пар был похож на дым от самокрутки.
Позади деда Архипа ссутулилась его бабка Илюшиха в козьем платке и в такой же рыжей шубейке. Соединив рукава, она грела под локтями руки и, постукивая валенком об валенок, всё посматривала на дорогу из лесу: не идёт ли зять.
А на улице было не так уж холодно, лишь пасмурно. Сквозь низкие торопливые тучки катилось куда-то, как ледяной блин, солнце. Задувал ветерок. На уснувших голых вишнях на огороде сновали в зелёных одежонках синицы, щеголяя тонкими галстучками. Они сновали не зря, кое-кто из женщин грыз семечки. И над посёлком, как всегда, кружились редкие вороны. И горланили. Им в тылу зимой было ещё голодней, чем людям. А чуть в стороне, над шоссе и над заводом висели, как жирные червяки, аэростаты заграждения. Их сначала пугались, называли нечистой силой, а потом привыкли и не обращали внимания.
Вдруг кто-то из женщин крикнул:
— Идёт, идёт!
И все столпившиеся повернули головы к лесу. По дороге вышагивал Портянкин, держа под мышкой чёрного нахохлившегося петуха. На Портянкине было новое зимнее пальто, подбитое мехом, — недавняя покупка на городском базаре, а на голове всё та же знакомая всем шапка.
Вот он миновал соседние Лёнькин и лялякинский дома и заторопился. Свежий ноябрьский снежок хрюкал под его валенками.
— Заждались? — спросил он и улыбнулся. И побелевшая от инея борода ощетинилась.
Мать моя, раздетая, в платье, вышла на крыльцо, только на плечи накинула спецовочную фуфайчонку. Волосы на голове да и лицо её были помяты после двойной длинной смены. Она как-то уже безучастно и устало глянула на Портянкина и на чёрного петуха. Я, Лёнька и Грач, взобрались на жерди нашего забора и приготовились к зрелищу. За нами в общем ряду сидели, как конники, другие мальчишки и даже девчонки. И все затихли.
Портянкин бросил чёрного петуха к нам во двор и снял рукавицы.
— Ну, береги, Мария, свово красного, — сказал он матери.
Люди, толпившиеся на улице, окружили наш двор и тоже наваливались на жерди, свесив над ними локти.
Наш красный петух уже привык к народу и не обращал на окружение внимания, а вот чёрный растерялся.
Он резво пробежал по незнакомому двору, кося одним глазом по сторонам, и вдруг увидел наших четырёх кур под навесом и, забыв о всякой растерянности, бросился туда, к ним.
Наш петух смело перегородил ему дорогу.
Впрочем, драки сразу не получилось. Петухи минуту-другую как бы танцевали друг перед другом, шаркая разгоряченно ногами по мёрзлому заснеженному двору, и словно что-то клевали.
Чёрный петух был с виду крупнее и тяжелей, он держался к противнику всегда одним боком — тем, где глаз. Ветерок поддувал ему под хвост, шевеля перо, и подгонял в бой.
Наш красный петух суетился, поворачиваясь к незнакомому гостю то одним, то другим боком, и страшно нахохлился, возмущённый этим вторжением. Бордовый его хвост трепыхался султаном.
Безучастные ко всему куры похаживали под навесом и, поглядывая на петухов, подпевали своё:
— Ко-о-ко-о-ко-о... Ко-о...
«Нажрались сегодня остатков зерна и крови, — думал я, — и у них праздник». А петух наш должен был выдержать бой за этот сытный корм. И за хозяйкин расход. Да и мало выдержать — должен победить. Он — красный. И на него загадали своё желание многие изнурённые войной люди.
— Ко-о-ко-о-ко-о... — причитали куры. Им что!
А у петухов разведка, или знакомство, кончилось. И чёрный перестал топтаться и изготовился к бою.
Вот он присел, коснувшись брюхом серого пропылённого снега, и сделал такой молниеносный бросок, что все ахнули. И наш петух, сшибленный им, покатился по двору. Однако не струсил, тут же вскочил и бросился на противника. Они замелькали над снегом: чёрный — красный — чёрный... Сшибаясь, выставляли друг против друга клювы и когти. И задали такой яростный темп, что подмороженная земля заклубилась под ними. И вверх летели перья, тоже чёрные, красные... Ветер торопливо сметал их по снегу в сторону. А потом под петухами заалела капельками кровь. Но бой продолжался.
— От дають! От дають!
Дед Архип прыгал восторженно в своей рыжей шубейке, тоже как петух. И вдруг пронзительно завопил:
— А ну, наддай, чёрный!
Дядя Лёша степенно взял старика за воротник и тряхнул, как бы молча давая понять, чтобы тот угомонился. Лесник Портянкин напряжённо затягивался дымком самокрутки, и двупалая рука его с цигаркой дрожала. Эта искалеченная рука спасла его от фронта. И когда озлобленные иной раз женщины спрашивали его, что же он, эдакий лоб, отирается в тылу, Портянкин им показывал двупалую руку, как документ. И говаривал: