И уставший дед, дыша, как загнанный барбос, садился прямо на своей черте и стонал:
— Ух, весела!
И хохотал, радуясь, как маленький: хи-хи...
Сквозь смех приговаривал:
— Ну и бедовый ты, Колька. Чисто антихрист. Завсегда буду играть с тобой.
Бабка Илюшиха следила за стариком издали, от своей калитки, и сокрушённо качала головой.
Я тоже бил по мячу недурно. И хитрил, пуская его вскачь по земле. И никогда не давал ловить. Валька и дед Архип подражали мне. Вообще, когда дед Архип бил по мячу, противники, те мальчишки, что маялись, отходили подальше: частенько палка деда вырывалась из рук и можно было поймать синяк.
А вот Лёнька частенько нас подводил. Он всё норовил ударить напоказ, с блеском, как Грач, но не получалось. Мяч слабо взвивался и — раз — кому-нибудь в руки. Противник «отмаивался».
Впрочем, поймать мяч было легко. Против нас играло детворы целый полк. В кого-нибудь да угодишь. А такие, как Павлуха Долговязый или Наташа Воронова, всегда, начеку. И если Лёнька подавал мяч на них, его тут же цапали. И спасибо за это не говорили. Ещё посмеивались:
— Хватит, потешились. Идите майтесь.
Грач в таких случаях ворчал на Лёньку:
— Разиня! А ещё жених.
Ему подпевал дед Архип:
— Ей-пра, калека. Руки не тем концом ставлены.
Короче — не оставались в долгу, выбирая самые едкие слова. Только Валька Ларина старалась нас примирить:
— Ладно, мальчишки. Зачем скандалить? Отмаемся.
Она всегда была какой-то сверхспокойной.
«Маялись» мы своеобразно. Впереди нашей компании, растопырив шубу, становился дед Архип. Надеялся тоже поймать мяч. Мы вчетвером маневрировали позади него. И чаще «отмаивались» проще — вышибая противника.
Схватишь скачущий по земле мячик и «врежешь» им кому-нибудь из бегущих. И сами — бежим. И если те, из Павлухиной компании, не успевали по нам ответно «врезать», всё, «отмаялись». Скучающий судья-подавала подкидывал под наши палки мяч, и мы гоняли по-прежнему Павлуху и его полк. Иной раз до изнеможения, до седьмого пота. Дед Архип частенько «жилил». Если мяч, которым в него «врезали», попадал в шубу, он это за попадание не признавал.
— Шубу что бить. Ей всё одно не больно. Да и я не чую, — говорил он. — Вы вдарьте так, чтобы чутко...
И Павлуха Долговязый обещал:
— Вдарим, дед, вдарим. Три дня будешь чесать одно место.
Однажды дед Архип не успел добежать до заветной черты: попалась под валенок пола шубейки, и он упал. А пока вставал, игравший против Слава Рагутенко догнал его с мячом. И ведь где. До черты оставалось от силы шага два.
И дед Архип, обернувшись, завопил:
— Эй-ей, Славка. Не моги бить. На пузе у мя чирей.
И он даже поднял вверх руки.
— Сдаюсь!
Пока же Славка, разинув рот, размышлял, бить или не бить, дед Архип задом, как рак, уполз за черту. И запрыгал снова, как маленький.
— Обманул дурака.
Пляска его продолжалась с выкрутасами, как в балете.
Павлуха Долговязый грозил издали старику кулаком. И кричал:
— Ну, не попадайся, дед! Я тебе врежу по мослам. Чтоб не жилил и не хитрил.
И не раз это обещание сбывалось, после чего, хватаясь за ушибленное место, дед Архип хромающей походкой покидал поле. Ковылял к дому, к своей старухе.
Его провожали всеобщим смехом. И понимали, что на сегодня он отыгрался. Получил травму.
Лапта нам надоедала быстро. К тому же приходили заботы об огороде, и надо было помогать матерям. Но забав по весне много.
Четырнадцатого апреля дядя Лёша Лялякин, вернувшись в полдень с работы, сказал:
— Волга тронулась. — И сверкнул серыми глазами, зажигая нас. — Был такой треск... Жуть! А по зелёному льду будто молнии скакали. После сквозь эти трещины вода хлынула фонтанами. И пошло, пошло — закачался лёд, как пьяненький.
— Эх, посмотреть бы, — выдохнул Грач.
— Я разве против, — сказал я.
Мы копали у них на огороде грядки под лук. А дядя Лёша стоял за забором и, положив локти на жерди и куря свой ядрёный самосад, всё это рассказывал.
Колькина мать, выйдя из дома, подслушала нас.
— Будет шляться, — сказала она Кольке. — Делов по горло.
— Так сегодня выходной, мама.
Колька окинул взглядом грядки, потом глянул на навоз, вывезенный нами на огород, и, наверное, подумал: порядком мы наработали. И дядя Лёша так подумал и потому тоже попросил:
— Пусти их, Катерина. Такое можно раз в год увидеть.
Но Колькина мать разозлилась.
— Не суйся куда не просят.
И упрекнула:
— Вечно ты, Лексей, дразнишь ребят.
Но когда дядя Лёша, в сердцах махнув рукой, заковылял прочь, она словно одумалась. И смиловалась: