— Значит, она была несчастна уже до того, как вы начали ее лечить?
— Если бы я с самого начала знала причину ее несчастий, вполне возможно, это помогло бы лечению.
— Вы несчастны, мисс Кортенца?
Она вопросительно посмотрела на меня. В глазах ее читалось непонимание.
— Несчастна? Что значит — несчастна?
Да, это слово можно трактовать по-разному. В конце концов, оно может быть воспринято и как оскорбление. Говорим же мы, например, «олух несчастный» — это почти то же самое, что «Богом обиженный». «Несчастный» — значит также «неполноценный», «бедный», «жалкий» и в итоге где-то даже, не побоюсь этого слова, — «плохой». В общем, неудавшийся человек. А что может быть хуже слова «неудачник». Или даже так: «Неудачник» — с большой буквы. То есть во всем по жизни несчастный.
Но мисс Кортенца, похоже, отказывалась понимать значение этого слова: то ли ее слабый английский был тому виной, то ли она просто была туговата на ухо — трудно определить, какая именно из причин вызвала это замешательство.
— Да, именно — несчастна, — постаралась я навести ее на мысль, повторив заветное слово.
— О да, — наконец сказала мисс Кортенца, преодолев неведомые сомнения. Сказала с тем смаком, какой только старики могут придать этому выражению. — Очень, очень несчастна.
— Но отчего? — спросил ГудНьюс.
— По многим причинам, — ответила она и показала на свою одежду — она ходила в том же наряде, в каком появилась на нашей первой встрече. Глаза мисс Кортенца наполнились слезами. — Мой супруг, — выдавила она через силу. — Моя сестра Моя мать. Мой отец. По многим причинам. Очень, очень много причин. — Очевидно, мисс Кортенца осталась круглой сиротой. — Мой сын, — продолжала она.
— Он умер?
— Нет, что вы, не умер. Хуже — уехал в Арчуэй. И ни разу не звонил мне оттуда.
— Достаточно огорчений? — спросила я ГудНьюса.
Не знаю, получил ли он представление о причине ее несчастий, но мысль о том, что ГудНьюс мог бы осмотреть Безумного Брайена, перестала мне казаться столь привлекательной. Воображаю, сколько огорчений может гнездиться в голове Безумного Брайена — сможем ли мы выслушать его исповедь до конца?
— Все это имеет смысл, — загадочно заметил ГудНьюс. — Я начинаю чувствовать. Объясните ей, что я должен притронуться к ее плечам, шее и голове.
— Я и так поняла, — сказала слегка обиженная мисс Кортенца.
— Ничего не будете иметь против, если он вас слегка пощупает? Даже, — я перевела взгляд на ГудНьюса, и тот кивнул, — просто прикоснется к вам. Это необходимо для констатации вашей болезни.
Я невольно поймала себя на мысли, что представляю ГудНьюса как некое подобие рентгеновского аппарата на колесиках, который на время прикатили в мой кабинет.
— Да, — сказала мисс Кортенца. — Пожалуйста.
ГудНьюс сел напротив пациентки и на некоторое время прикрыл глаза ладонью. Затем встал, зашел за спинку ее стула и принялся массировать ей голову. Он что-то шептал при этом, но я не могла разобрать ни слова.
— Очень горячо! — вдруг воскликнула мисс Кортенца.
— Хорошо, — ответил ГудНьюс. — Чем теплее, тем лучше. Все только начинается..
Он был прав. Все в самом деле только начиналось. Может быть, это просто было результатом коллективной концентрации энергии, но в кабинете стало заметно теплее — как будто включили отопление в зимнем режиме — и, самое непостижимое, светлее. Я невольно чувствовала этот всепроникающий жар, хотя старалась ни на что не обращать внимания — в том числе и на то, что сороковаттная лампочка под потолком вдруг принялась светиться как стоваттная. И это было еще не все — множество других признаков, мелких явлений, замечаемых краем глаза, недвусмысленно указывало на то, что в кабинете происходит нечто невероятное. Впрочем, лучше опущу рассказ о собственных ощущениях — будем объективны.
После нескольких минут легкого массажа и напряженной паузы мисс Кортенца встала, осторожно выпрямилась и сказала ГудНьюсу:
— Спасибо. Теперь намного лучше. Гораздо лучше.
Она кивнула мне — может, это мнительность, но я чувствовала некую холодность в этом кивке, словно бы я была в чем-то перед ней виновата, словно она намекала на то, что исцелить ее оказалось вовсе не так трудно, а я волынила, мурыжила ее годами, — вот, мол, доктор, и всего дел-то. В общем, она как бы дала мне понять, что давно можно было все исправить, будь я более компетентным врачом.