Мисс Кортенца покинула мой кабинет со скоростью, пятикратно превосходящей ту, с которой она сюда вошла.
— Вот как, — изрекла я. — Вы смогли исцелить старика. Отличная работа. Как говорится, честь вам и хвала.
— Нет, она не исцелена, — ответил ГудНьюс. — Конечно же, не исцелена. Ее тело совсем плохое. Но жизнь ее теперь станет намного легче.
В голосе его чувствовалось удовлетворение от проделанной работы, он был доволен, искренне доволен. Причем не самим собой — он был рад за мисс Кортенца. Зато я чувствовала себя преотвратно — ограниченной и бесполезной.
— Теперь можете рассказать мне, как все было на самом деле, — сказала я перед его уходом. — Детей нет. Что у вас там случилось с вашей подружкой? В чем секрет?
— Не знаю, — честно ответил он. — Я не знаю, в чем секрет. Я ничего от вас не скрываю. Если был бы секрет, я бы рассказал.
— Ну так расскажите, что было, — расскажите, что можете.
— Наркотики.
— Так вы это имели в виду — наркотики? Этого нельзя было говорить при детях? И что за препараты?
— С этого и началось. Экстези. Во всяком случае, так мне представляется. Сами понимаете — работа на дискотеке. Ночной клубный кайф по пятницам и… Со мной произошло примерно то же, что с одним из этих парней в американских комиксах. Человек-паук и тому подобное. Я как будто изменил молекулярную структуру своего ДНК. И стал сверхчеловеком.
— Значит, экстези сделало вас сверхчеловеком.
— Мне так показалось, во всяком случае. — Он пожал плечами. — Странно, не правда ли? Вы вот учили в университете, как там берцовая кость крепится к коленному суставу и все такое. И мы пришли к одному и тому же. Не поймите превратно, я считаю, что это в первую очередь ваше занятие — лечить людей. Это же ваш кабинет и ваши больные.
— Спасибо и на этом. Неслыханная щедрость с вашей стороны. Вы необыкновенно любезны.
— Никаких проблем, что вы. До встречи за столом.
Разглядывая вечером Молли в ванне, я не обнаружила никаких следов экземы.
— Послушай, Молли, ты же помнишь, как первый раз встретилась с ГудНьюсом?
— Да, конечно.
— И что он тебе тогда говорил? Спрашивал о чем-нибудь?
— О чем таком он должен был меня спрашивать?
— Ну, не знаю. Например, о твоем самочувствии. Прежде чем тебя лечить, он разговаривал с тобой, задавал какие-нибудь вопросы?
— М-м-м… Ах да, задавал. Он спросил, не чувствую ли я себя несчастной.
— И что ты ответила?
— Сказала, что иногда чувствую.
— И что именно ты чувствуешь?
— Иногда скучаю по бабушке Попугайчик.
Молли имела в виду маму Дэвида, умершую в прошлом году. Дети называли ее так, потому что на столбе ворот ее дома стоял каменный попугай.
— Да, это в самом деле печально.
— И еще по Поппи.
Так звали кота, странным образом погибшего вскоре после того, как нас покинула бабушка Попугайчик. Молли остро переживала эти два злосчастных события. Мы не ожидали, что она воспримет так близко к сердцу эти утраты. Бабушку Попугайчик сразил удар, когда она была у нас в гостях, и, хотя смерть наступила позже, ближе к ночи, когда ее уже доставили в больницу, было ясно, что дело плохо, пока она еще лежала у нас дома. А потом мы целый день искали сбежавшего Поппи, я и Молли обнаружили его раздавленного машиной на дороге. Как мне тогда хотелось, чтобы она никогда не видела этого зрелища.
— Тоже печально.
— И еще твой ребенок.
— Мой ребенок? Какой ребенок?
— Ребенок, который умер, не успев родиться.
— Ах вот ты о чем.
За полтора года до появления Тома на свет у меня был выкидыш. Вполне заурядный десятинедельный выкидыш, правда первый в моей личной практике. Одно время он лежал тяжким грузом на моей душе, ныне я почти о нем забыла, но Молли, оказывается, помнила и по-своему страдала.
— И ты из-за этого была так расстроена?
— Да. Конечно. Это же мог быть мой братик или сестренка.
— В самом деле…
Мне хотелось рассказать ей, что все в действительности не так уж плохо, что у нее просто чуткое сердце, но без экскурса в эти дебри насчет того света и иных сфер, в которые людские души впоследствии переселяются. И в то же время мне хотелось уберечь психику восьмилетнего ребенка, поэтому я сменила тему:
— И все? Или было еще что-нибудь?
— Еще я думала о вашем с папой разводе.
— Ты и насчет этого тоже переживала? Мысль о нашем разводе, значит, делала тебя несчастной? Почему ты так переживала за нас?
— Потому что вы могли расстаться насовсем. И тогда бы умерли в одиночестве. Умирают всегда поодиночке.