Я устала от этих разговоров, устала слушать о том, почему каждый из вышеупомянутых был бесполезен, кошмарен, бездарен и отвратителен и почему никто из них не заслужил ничего хорошего из того, что выпало на их долю, и полностью заслужил все плохое, что с ними произошло, но в этот вечер я страстно желала увидеть рядом прежнего, старого Дэвида. Я потеряла его, как хорошо знакомый шрам на теле, как деревянную ногу, короче — как что-то безобразное, но характерное. Со старым Дэвидом было ясно, где сядешь и где слезешь. Я никогда не чувствовала с ним ни малейшего замешательства. Усталое отчаяние, навязшие в зубах разговоры, нескончаемые вспышки раздражения — это да, но при этом ни грана замешательства — ни малейшего его признака, ни тени сомнения. Если задуматься, мне было уютно в его цинизме, как в квартире с дикой, авангардной планировкой, куда, тем не менее, можно свалить чемоданы и преспокойно жить. Да и нельзя, просто невозможно в реальной жизни избежать цинизма, уклониться от него, хотя я лишь в этот вечер сумела оценить его по достоинству. Цинизм — это наш общий, всеми применяемый и разделяемый язык, добротное коммуникативное средство общения, наше настоящее эсперанто, никогда не выходящее из моды, и, пусть я не владею им достаточно бегло, я знаю в этой сфере достаточно, чтобы быть понятой. В любом случае невозможно полностью избежать цинизма и глумления ни при каких обстоятельствах. В любой беседе на какую угодно тему — скажем, обсуждая выборы мэра Лондона или Деми Мур — вам придется быть циничным и ядовитым. Просто для того, чтобы доказать, что с вами все в порядке и вы полностью функционирующая единица столичного населения.
Я больше не понимаю человека, с которым живу, но догадываюсь, что этот вечер чреват событиями — в решительный момент что-то из Дэвида неизбежно должно прорваться. Его новообретенной серьезности, желанию возлюбить и понять даже самое заблудшее из Божьих созданий предстоит удариться лбом в глухую стену, встретиться с явным, тупым и оголтелым непониманием. На сей раз заблудшим созданием, за которое заступился Дэвид, оказался уходящий в отставку — точнее, сменяющийся — президент Соединенных Штатов. Ко всему Кэм, а вовсе не Эндрю, оказалась жертвой ужасающей искренности Дэвида. Мы приняли посильное участие в обсуждении — с позиций своего бездонного невежества — президентских выборов в США, и Кэм заметила, что ей совершенно по барабану, кто будет президентом, лишь бы он держал свой причиндал в штанах и не домогался молодых практиканток. Дэвид тут же заерзал на стуле и заявил с очевидным нерасположением, кто мы, мол, такие, чтобы судить об этом, чем вызвал бурный смех Кэм.
— Я имел в виду, — поспешно объяснил свою позицию Дэвид, — что больше не собираюсь осуждать людей, о чьей жизни не имею понятия.
— Но это же… просто разговор. Обмен мнениями. Должен же быть какой-то предмет для обсуждения! — сказал Эндрю.
— Я устал от этого, — заключил Дэвид. — Мы совершенно ничего не знаем об этом человеке.
— Мы уже знаем больше, чем хотели бы.
— Ну и что ты знаешь? — вскинулся Дэвид.