— Ах вот оно что, — сказала Зоя, и улыбка ее сразу поблекла, — значит, я пожинаю плоды маминой славы… Ну, и чему же вы так обрадовались?
— Чему обрадовался… Если бы вам было столько лет, сколько мне, вы бы понимали, что значит встреча с молодостью… Конечно, я понимаю, что вы — это не она, ну и что ж? Так даже еще интереснее…
— Вот как? Ну хорошо, насладились воспоминаниями, можно и прощаться. — Зоя пружинисто встала, она цепко помнила, что речь шла о работе, но скорее дала бы растерзать себя на части, чем заговорить об этом снова самой. Она ждала.
И Виталий Петрович спохватился;
— Ну что вы, что вы! Мы с вами совсем не прощаемся. Лирика лирикой, но надо же поговорить и о деле. Понимаете, для нашей работы нужны вот именно студенты. Правда, экскурсоводов мы уже набрали, и потом — там нужны старшие курсы. Но они и получают гораздо меньше, там считают часы, и получается не больше полставки, а вам я предлагаю должность инженера, в общем-то это постоянная должность, девятьсот десять рублей, но вы поработаете сколько сможете, а потом будет видно…
— Девятьсот десять! Это меня устраивает. И что же я за такие деньги должна делать?
— Что делать? — сказал он, внимательно рассматривая сверкающие носки своих новеньких полуботинок. — Ничего особенного. Вы будете моим личным секретарем.
Они помолчали немного. Зоя упорно смотрела ему в переносицу, пока он не поднял уверенные серые спокойные глаза, и в эти глаза она заглянула насмешливо, дерзко, решительно.
— Хорошо, — сказала она, — я согласна, показывайте, что и как.
— Одну минуту. — Виталий Петрович повернулся и стал торопливо отпирать еще одну дверь, которой Зоя сначала не заметила и которая вела в другую комнату, просторней и больше первой.
Там стоял длинный стол, по стенам — стулья, в углу громоздился огромный красный диван с деревянными полированными ручками, а окна были плотно занавешены белыми шелковыми шторами. Виталий Петрович положил на стол портфель, порылся зачем-то в шкафу, перекладывая с места на место какие-то папки, потом махнул рукой и повернулся к ней с обезоруживающей улыбкой.
— А, ну их, дела, — сказал он, — кто это так делает, с первого дня — и за работу? И время уже обеденное. Пойдем для начала посидим где-нибудь.
— Но-но-но! Что это вы со мной на «ты»?
— А ты не хочешь? Ну ладно, не буду. Хотя, в общем-то, зря. Я ведь тебе в отцы гожусь. Или нет?
— А что, были к тому предпосылки?
— Это насчет отца? Нет, что ты, что ты…
И снова Зоя засмеялась. Ну и тип ей попался! Почему бы по этому случаю и не пообедать один раз как следует. Она смотрела на него сбоку. Красавец! И машина ждала в углу у забора. Молодец мамахен! Видно, она в молодости тоже времени зря не теряла. И все-таки Зое не хотелось бы, чтобы сейчас она знала об этой встрече и обо всем, что сегодня произошло.
— Виталий Петрович! — сказала Зоя решительно. — Только у меня тоже есть одно условие. — Она сама не понимала, почему сказала «тоже», ведь он ей никаких условий не выдвигал. — Наши дела к матери никакого отношения не имеют. Она сама по себе, а я сама по себе.
— Серьезно? Ну и отлично, очень-очень хорошо. Ты не беспокойся, я ей ничего о нашей встрече не скажу. Да мы и не видимся, давно уже не виделись…
Так она ему и поверила, черта с два! Только сейчас Зоя вспомнила, почему он показался ей знакомым, она видела у матери его карточку, и не какую-нибудь старую, а вполне современную, на которой он был изображен точно таким, каким был теперь. Но ей было на это наплевать.
С этого дня время завертелось кувырком. Утром она вставала чуть свет, ехать до работы было далеко: на метро, потом на автобусе, потом пешком по территории выставки. Ей так нравилось здесь. Еще в прошлом году весной они приезжали сюда на воскресники всем курсом, убирали мусор, бегали по павильонам, залезали на леса к художникам, рассуждали обо всем со знанием дела, как будто они и правда были строители. А сейчас выставка уже жила. Тонкими утренними ручейками текли по аллеям и дорожкам сотрудники, и она была среди них. Теперь уже она сама отпирала павильон, включала свет, открывала окно в своей комнате, сминая тяжелой рамой веселую зелень нахального куста. Потом открывала форточку в кабинете Виталия Петровича, раскладывала бумаги у него на столе.
Если сказать по чести, это было почти все. Народу на выставке было мало, экскурсоводы целый день сидели на досках на солнышке или, если шел дождь, — под навесом, трепались и флиртовали, а в обед уходили и исчезали надолго.
А Зоя сидела у телефона. Виталий Петрович приезжал к одиннадцати, подписывал бумаги, долго говорил с кем-то по телефону, потом выходил на территорию. Иногда приходили большие экскурсии или делегации, приезжали специалисты со строек. Тогда он занимался ими сам, загорался, шутил, красовался перед ними и возвращался в кабинет возбужденный, невнимательный, весь еще там, на улице, окруженный людьми. Он любил общество, и то, что он сидел здесь, на полупустой выставке, было странно, не такой он был человек. Зоя догадывалась, похоже было, что он где-то крупно погорел и теперь пересиживал время на приличной должности директора, он здесь ненадолго. Но ведь и она ненадолго. Кто знает, что будет потом…