Я пытаюсь освободить ее, но тут ее левая нога заваливается в сторону, и мы оба видим на внутренней стороне бедра воспаленную багровую отметину – отпечаток большого пальца. И точно такой же на другой ноге.
– Позвоню-ка я сержанту, – сдавленно произносит Тиббс.
Внезапно Бет вздрагивает, случайно бьет меня локтем, ее пылающий взгляд, ясный и сфокусированный, вонзается в беднягу рядового.
– Да, звони, – выплевывает она. – Валяй! Это на его совести. Я ему уже пять раз звонила. Несколько часов пыталась дозвониться! Это на его совести.
Но зачем Бет звонила Уиллу?
Я оглядываюсь на Тиббса и качаю головой. Пытаюсь взглядом передать ему, что она пьяна и не соображает, что несет.
Бет – патологическая лгунья. И сейчас тоже лжет. Единственное, что связывает ее с Уиллом – провальная попытка его соблазнить. Сейчас она просто пошла в разнос и пытается всех за собой утащить.
– Все нормально, – говорю я. – Я с ней побуду. Можешь идти.
Рядовой Тиббс отступает назад и поднимает руки.
На его лице несказанное облегчение.
– Нельзя ее привозить сюда, Эдди, – говорит тренерша. Я слушаю, зажав телефон у плеча. – Отвези ее домой. К себе домой.
Бет сжалась на переднем сиденье моей машины, подтянув колени к груди; глаза почти закрыты, но я замечаю, как они поблескивают из-под полуприкрытых век, и это меня настораживает.
– Не могу, – шепчу я. Рукав куртки цепляется за руль; протрезвей же, протрезвей! – Она несет всякое. Об этом парне, Прайне.
Взгляд падает на сумку Бет. Та валяется на полу, молния расстегнута наполовину.
Тут-то я и замечаю ее неоново-лимонные трусики.
Они у нее в сумке, аккуратно сложенные, как носовой платочек.
«После нападения женщины часто ведут себя неадекватно», – говорится в информационных брошюрах. Да, но…
– Прайне? – в голосе тренерши вдруг слышится злоба. – О капрале Прайне? Что ты имеешь в виду?
Сбивчиво, путаясь в словах, рассказываю о вечеринке; в голове вата, я плохо соображаю. Можно мы просто приедем, пожалуйста, можно?
Я не говорю ей о том, что мы уже едем в сторону Фэйхерста, к ее дому.
– Тренер, она собиралась звонить сержанту, – выпаливаю я. – Говорит, что звонила ему несколько раз.
Пауза, а потом ее голос вонзается мне в ухо, как игла:
– Вези эту сучку сюда немедленно.
Машина летит над землей, свет фонарей сливается в сплошное световое пятно. В голове гремит голос Колетт: «Зачем ты туда пошла, Эдди? Что она сказала? Прайн ее обидел? Он не мальчик из школьной футбольной команды, о нет. Знаешь, какое у него прозвище? Живодер. Эдди, я думала, ты умнее».
Я взбираюсь на крыльцо, придерживая Бет, которая еле стоит на ногах; ее голые ступни царапает цемент.
Колетт просила не стучать, и я отправляю сообщение. Через пару секунд она появляется на пороге в огромной, не по размеру, футболке с надписью: «Аурит: финансовые услуги». Логотип финансовой компании похож на извилистую тропинку, ведущую в небо.
Она смотрит на Бет так холодно, что я моментально трезвею и выпрямляю спину. Мне даже хочется расчесаться.
– Господи, Хэнлон, – говорит она. Значит, теперь я снова Хэнлон. – От тебя я такого не ожидала.
Я даже не притворяюсь, что мне не обидно.
Переговариваясь громким шепотом и пихая друг друга локтями, мы перетаскиваем Бет в подвал.
Тренер накрывает ее плюшевым покрывалом, Бет лежит, прядь волос упала на лицо. И тут мы слышим, как по ступеням спускается Мэтт Френч.
Все очень, очень плохо.
У него усталый вид, он трет раскрасневшееся лицо, брови нахмурены.
– Колетт, – говорит он, окидывая взглядом представшую перед ним картину, – что происходит?
Та даже бровью не ведет.
– Теперь ты видишь, что мне приходится терпеть всю неделю, – отвечает она раздраженно, будто это он ей досаждает. Отличная уловка. – А теперь и в субботний вечер. Ох уж эти девчонки. На уме только вино из трехлитрового пакета, да пьянки-гулянки.
Они поворачиваются и смотрят на меня. Я не знаю, что и ответить. Я никогда не пила вино из пакета.
– Колетт, – говорит он, – поднимись на минутку. Нужно поговорить.
Они выходят в соседнюю комнату, и я слышу, что Мэтт повышает голос. Так, что мне удается различить несколько отдельных слов: «ответственность» и «что если…?», и «совсем еще девчонки».
– А мне-то что делать? Их родителям совершенно все равно, – отвечает она, и мне странно такое слышать.