– Это было давно, – говорю я и поднимаю руки для очередного кувырка. – Это было прошлым летом.
Проходит полчаса. Все кое-как разогреваются, лениво подпрыгивают, и тут мы слышим этот звук.
По полу спортивного зала скользит старый бумбокс тренера Темплтон. В динамиках громыхает крикливый девчачий рэп: «Зажигаю, зажигаю, я под потолок взлетаю, они встают, разинув рот, пусть долгим будет мой полет…»
Мы синхронно поворачиваем головы и видим Бет. На ней белые носки. В руке покачивается свисток.
– Ну что, сучки, – ее крик звенит в ушах, – в центр зала! И покажите, на что способны! Теперь я ваш замтренера. Самопровозглашенный.
– Как это? – возникает Тейси. – Где тренер?
В последнее время мы задаем этот вопрос постоянно.
– Вы не слышали, что ли? – Бет делает звук громче, и дребезжание в динамиках заставляет некоторых из нас вскочить; мы пружиним, нам уже не терпится начать. – Ее в полицию забрали.
– Что? – вырывается у меня.
– Она в участке. Ее увезли на полицейской машине. Благоверный поехал с ней.
Я не позволяю Бет заглянуть мне в глаза.
– А ты-то откуда знаешь? – Рири вскидывает бровь.
– А я к ней заехала, думала, может ее подвезти. И Барбара – нянька – мне все рассказала. Ну и перепугалась же она. Говорит, полицейские привезли с собой мешки для мусора и погрузили туда много чего.
Мы испуганно переглядываемся.
– Но я сюда не трепаться пришла, – рявкает Бет. – А ну докажите, что под вашими набитыми ватой лифчиками бьются львиные сердца!
Невероятно, с какой быстротой после этих слов все занимают исходные позиции.
Хлопают в ладоши, вскидывают ноги, лица раскраснелись, как переспелые помидоры.
Как будто им все это нравится.
Как будто на роль тренера сгодится кто угодно, главное, чтобы кричал погромче.
– И никаких больше мантр-шмантр и прочей фигни, – добавляет Бет. – Чтобы в кровь мне тут расшиблись! Помните кричалку старой тренерши Темплтон?
Она отходит назад, а все, кроме меня, встают в очередь на кувырки.
– Хей, хей, выше, смелей! – хором пропевают они. Кое-кто даже улыбается.
И Бет откликается с улыбкой:
– Вверх летим, в небо глядим, «Орлы», «Орлы», громче всех кричим!
Через час мы встаем в пирамиду и делаем «елочку». На месте флаера – Бет.
Мы с Рири стоим в двух метрах над полом на плечах у Минди и Кори, а Бет парит между нами вверху. Вершина нашей горы с длинным конским хвостом.
Мои вытянутые руки поддерживают ее правый бок и правое запястье. Она как деревянная доска, твердая и неподвижная. Рири подхватила ее с другой стороны.
Ее шея, позвоночник, тело натянуты как струна, застыли, напряглись. Она – само совершенство.
Я держу ее, мы все ее держим, и я понимаю, что никто никогда еще не забирался так высоко, как Бет.
Лишь после того, как все убегают в раздевалку, я замечаю одинокую фигурку, наблюдающую за тренировкой с последних рядов.
Она больше не пользуется автозагаром – она уже ничем не пользуется, но похудела еще сильнее и стала тонкой, как булавка. Кажется, она пытается мне что-то сказать.
Пластиковый ортопедический сапог, рот, сложенный буквой «О». Она хочет встать.
Эмили. Она зовет меня.
– Что? – кричу я. – Что тебе, Ройс?
Медленно, прихрамывая, она спускается с трибун, волоча негнущуюся ногу.
Мне даже в голову не приходит подняться по ступеням и встретиться с ней на середине.
– Эдди, – запыхавшись, говорит она. – А ведь я никогда раньше нас не видела.
– Как это не видела?
– Наши станты. Оттуда, с трибун. Никогда не видела.
– О чем это ты? – чувствую, как в груди у меня что-то шевелится.
– Ты когда-нибудь задумывалась? О том, что мы делаем? – спрашивает она, крепко держась за поручни.
И сбивчиво, тоненьким голоском начинает рассказывать о том, как мы стоим друг на друге, словно зубочистки, коктейльные соломинки, легкие, как перышки, невесомые, гибкие. Наш ум сосредоточен, нетерпелив и одержим лишь одним. Вся эта конструкция оживает лишь благодаря нашим телам, возвышающимся друг над другом, скрепленным друг с другом, а потом…
Пирамиду нельзя воспринимать как неподвижный объект. Пирамида – живой организм… Она неподвижна лишь тогда, когда вы велите ей быть неподвижной. Когда ваши тела становятся единым целым. А потом… вы рассыпаетесь.
– Я даже глаза закрыла, – продолжает она. – Не могла смотреть. Я никогда не понимала, чем мы на самом деле занимаемся. Никогда не задумывалась об этом, потому что сама это делала. А теперь понимаю.
Я ее совсем не слушаю. Ее голос срывается на писк, но я не слышу ее. Вот что случается с теми, кто месяц провел на больничном, месяц просидел без тренировок.