– Она была такой талантливой, – тушь у нее растеклась, и Бринни стала похожа на енота, – и всегда заражала нас своим оптимизмом.
После этих новостей показывают репортаж об аресте.
На экране вспыхивает надпись: «Муж тренера группы поддержки обвиняется в убийстве».
Какой простой способ описать это совсем не простое дело.
Фотография, которую показывают в новостях, сделана как будто в каком-то ином мире, о котором я ничего не знаю: Колетт и Мэтт Френч со счастливыми лицами. На голове Колетт пышная свадебная вуаль.
Я вспоминаю, как он сидел тогда во дворе. Каким спокойным казался. Но разве он не всегда был таким спокойным? Тень, мелькающая на задворках, незаметная на фоне наших нелепых выкрутасов? Как странно теперь понимать, сколько всего скопилось у него внутри. То, что мы по ошибке принимали за отсутствие эмоций, пресность, Большое Ничто, оказалось всем. Раненым сердцем. Отчаянным сердцем.
– По этому каналу что, только чирлидерш показывают? – возмущенно вскрикивает усталый будущий отец в соседнем кресле. И осекается, увидев мою форму и блестки, размазанные по ногам.
Мать Бет возвращается после разговора с врачом и двенадцати сигарет, выкуренных на стоянке.
Она говорит, что череп Бет треснул в трех местах.
«Я ждала ее, – вот что повторяла Бет, лежа на полу в зале, уставившись пред собой невидящим взглядом. – Куда она подевалась?»
И все время, пока ее везли на каталке, она повторяла, как пластинка, которую заело: «Когда она вернется? Я ее ждала».
Сидеть в больнице нет смысла, поэтому в два часа ночи я еду в полицейский участок, сажусь и жду там.
Я вижу Колетт только через час: она сидит в самом дальнем углу с пачкой ментоловых сигарет – сейчас не время для сигарет с гвоздикой. Дым клубится у нее изо рта.
Она видит меня и говорит «привет».
Мы садимся в мою машину. Она все время посматривает на дверь участка, как будто ждет, что полицейские придут за ней и скажут, что ей нельзя находиться здесь одной.
Я не рассказываю про Бет и не спрашиваю, знает ли она.
Сейчас ее очередь рассказывать. И она начинает.
В тот вечер Мэтт, как обычно, работал допоздна, а ее машина по-прежнему была в ремонте.
Уилл позвонил и сказал, что хочет ее видеть. Нет, не хочет – ему необходимо ее видеть.
Он пообещал заехать за ней на своей машине, если она согласится. Он не может оставаться один.
Никто никогда, даже ее дочь, не нуждался в ней так сильно, как Уилл в тот вечер. Она уверена.
В его квартире все воспринимается иначе. В последнее время его чувства слишком давят на нее, даже пугают: он прижимает ее к себе слишком крепко и постоянно твердит, что только рядом с ней ему перестает казаться, будто его сердце – насос, наполняющий колодец, в котором он скоро утонет.
Он повторяет одно и то же, и единственное, что ей остается – обнимать его. Иногда она обнимает его так крепко, что на ладонях расцветают синяки.
Они надолго уходят в спальню, но лучше становится только на минуту. Выражение его лица после пугает ее.
Она долго стоит в душе, чтобы дать ему возможность собраться с духом, прогнать чудовищ, притаившихся в углах темной спальни.
Но когда она выключает воду, то слышит громкий мужской голос. Он несколько раз произносит одно и то же. Сначала она думает, что это Уилл. Но это не Уилл.
Одни и те же слова, в том же ритме, со все нарастающей злобой. Так говорил ее отец, когда у него начались проблемы на работе, с ее мамой, со всем миром. Ей иногда казалось, что он хочет весь дом разнести, сжечь дотла, стереть с лица земли.
Наверное, это соседи сверху или снизу. Так всегда бывает в многоквартирных домах – никакой личной жизни, ничего нельзя сохранить в тайне.
Она поначалу даже не зовет Уилла, решив, что ей показалось. Какие только звуки не почудятся в больших домах. Как эхо в ущелье.
Но потом голос становится громче, и она понимает, что он ей знаком. И он совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Тогда она надевает футболку – тело еще мокрое, ткань прилипает к коже – и выходит из ванной.
– Уилл, – зовет она, – Уилл!
Она встряхивает влажными волосами. Ее голова опущена, и она не видит, как все начинается.
– Послушай, успокойся, прошу…
Уилл стоит в одном полотенце и объясняет что-то кому-то таким же тоном, каким она сама говорит с Кейтлин, когда та просыпается по ночам, испугавшись призраков, которые вылезли из стенного шкафа.