– Да ты чего, Уль? Новый год. Ты давно ныла по поводу посыпавшегося Фунтика. Ну, я и взял тебе тачку на замену.
– Вот так просто взял?
– Ну, ладно. Оплатил первоначальный взнос. Остальную сумму, ты уж извини, выплатишь сама. Ты же так хотела?
– Так, да… – покивала, окончательно теряя запал. Почему мне вообще пришло в голову, что Эльбрус стал бы о чем-то договариваться с Ильей у меня за спиной? Больше ему в Новый год делать нечего, как же! Придумала себе что-то. На Илюху, вон, наорала. А ведь брат хотел меня просто порадовать…
– Илюш, – промямлила.
– Да ну тебя!
– Ну, Илюш… – бросилась брату на шею, – Ну не злись! Я очень тебе благодарна, правда. Просто все так по-дурацки совпало…
– Что все?
– Ну, говорю же, мне Калоев тачку хотел всучить.
– А ты какого черта тогда терялась?
– Такого! У меня гордость есть. Он же просто хотел от меня откупиться! Понимаешь?!
– Нет. Вообще не пойму, как тебе такая дурь пришла в голову. Он – богатый мужик, ты, вполне возможно, мать его будущего ребенка. Естественно, что Эльбрус хочет для тебя лучшего.
– Так, стоп! – я зажмурилась. – Не хочу это обсуждать.
– А что хочешь?
– Хочу прокатиться на своей новой машине! – улыбнулась я, предлагая брату негласное перемирие.
– Ну, давай покатаемся, – беспечно ухмыльнулся тот.
– А на нее уже есть страховка?
– Конечно. Без нее никто бы не выпустил машину из гаража.
– Тогда поехали кататься!
Глава 10
Новый год я встречал один. Римма, измученная болью и галлюцинациями, спала. В воздухе остро пахло лекарствами и умиранием. Шикарная елка, которую я принципиально поставил в углу гостиной, чтобы не нарушать традиций нашей с Риммой семьи, на фоне творящегося кошмара выглядела то ли нелепой насмешкой, то ли хлесткой пародией на мою жизнь, от которой, кроме красивого фасада, давно уже ничего не осталось.
Выпил шампанского, съел купленное в кулинарии на первом этаже оливье, посмотрел какие-то идиотские передачи, но дух праздника ко мне так и не снизошел.
Перейдя на коньяк, думал о том, что, возможно, зря я не позволил приехать маме. Она собиралась, да… А я отговорил. Не хотел, чтобы она своими глазами увидела, насколько все плохо. Мама Римму очень любила, и это могло серьезно ее подкосить, учитывая мамин почтенный возраст. Я был поздним пятым ребенком. Единственным мальчиком со всеми вытекающими отсюда последствиями. Меня любили, баловали, превозносили. Во многом из-за этого отец отдал меня в бокс – боялся, как бы бабы своей любовью не испортили ему пацана. А там затянуло…
Болтаясь в воспоминаниях, осушил бокал и подлил еще.
Нет, все же хорошо, что мама осталась дома. С сестрами, внуками и правнуками. Там ей самое место, а мне… Как будто уже нигде не было места. Даже стены нашего с Риммой дома, где прошли наши самые счастливые годы, теперь давили. Я цеплялся за воспоминания, раз за разом прокручивая в голове кадры из той беззаботной жизни, а они, как назло, на глазах тускнели, вызывая колючий страх, что однажды горе затопит их черным полностью.
В настоящем же радости практически не было. Лишь иногда что-то отзывалось внутри на Улькины шутки, напоминая о том, что я жив. Наверное, потому именно на нее меня и сорвало. Может, подсознательно, да… Но тем не менее. Теперь я не мог не думать, не мог не вспоминать, как это было, и что я чувствовал… Хотя тут, наверное, был лишь один правильный ответ – я чувствовал себя живым, когда не подыхал, захлебываясь виной, так точно.
Видит бог, эта девочка заслуживала гораздо большего, чем первый секс с невменяемым, оголодавшим до одури мужиком едва ли не вдвое старше. Я даже с Риммой такого себе… Хотел бы сказать, не позволял, но все же нет, было дело. Например, после сложных боев мне действительно нужно было пожестче. В такие моменты Римма уступала. Но так, чтобы в своем уме… Нет. Я брал ее нежно, потому что знал, как ей нравится, потому что гораздо важнее собственного удовольствия для меня было ее. А тут, в этом гребаном полусне-полуяви, из меня полезло все, что я так виртуозно научился обуздывать, что и забыл о том, что оно-то сидит внутри! И я не знаю, почему был выбран этот момент, эта женщина, чтобы о том напомнить. Может, все дело в том, что Уля в моих руках не ощущалась такой хрупкой, как Римма. Ее было не страшно гнуть и мять, подчиняясь естественным для мужика моей комплекции и дури страхам. С Улькой же этот страх растворялся, будто его и не было. Господи, да я с ней в баскет гонял на равных. И на штанге страховал девку, когда та с довольно приличным весом делала жим лежа.