— Женя, надо в «Семье» почитать. Ужасно хочется вина. Организуй.
— Отстаньте, суки! Это один раз было! Сколько можно вспоминать? Я клоун? Клоун, да? Я вас всех поубиваю! Не звоните мне больше никогда!
И бросал трубку.
До пекарни и обратно
Вышел вчера из дома в приподнятом настроении. Даже шейный платок, которым писатели обычно душат выпендривающуюся образованщину, и тот не повязал. До пекарни пошёл, чтобы чем-нибудь полакомиться, сидя на лавке в лучах осеннего солнца.
Иду, головой верчу, откровенно никого не трогаю. Тут мужичок. Цап меня под локоток, в глаза заглянул и говорит:
— Вы идёте, как молодой Прилепин. Я вас как увидел, сразу вспомнил молодого Прилепина.
И смотрит испытующе, явно чего-то ожидая. Я, конечно, оправдываться:
— Я всегда так хожу. Я не специально. Меня таким вырастили. А если я вот так пойду? Вот так лучше?
Переменил ногу, урезал шаг, прыти убавил.
— Так ещё хуже. Иванов так ходит.
— А так?
Скосолапил ноги, засеменил, вытянул шею.
— Не то. Вылитый Зощенко. Не умеете вы ходить. Я бы на вашем месте сидел всю жизнь.
И ушёл восвояси. Отпустил локоток. Неприятный человек.
Иду дальше. Не знаю даже, как и идти, чтобы ни на кого не походить. Задом наперёд пошёл, так, думаю, точно никто не ходил. Приблизился к пекарне. Завёл руки за спину. Открыл дверь. Протиснулся. Очередь. Занял. Стою. Нос зачесался. Почесал. Сзади кашлянули. Обернулся. Женщина с поджатыми губами стоит. Спросила:
— Зачем вы так нос почесали?
— Как?
— Как Пелевин. Не можете по-своему чесать?
— Я всегда так чешу. Я Пелевина в глаза не видел!
— Врите больше. Один в один почесали, как он.
— Да что вы привязались! Хожу не так, чешу не так! Что вам надо?!
— Лично мне ничего не надо. Мне надо, чтобы вы не обезьянничали. Стыдно, молодой человек.
И отвернулась. Ладно, думаю, буду стоять по стойке смирно и ни в коем случае не чесаться. Достоял. Накупил выпечки. Вышел. Двинул спиной к дому. Сел на лавку. Достал ромовую бабу. Понюхал.
— Разве можно так нюхать, дружочек?
Старичок с тросточкой мимо проходил и отреагировал.
— А как я нюхаю?
— Как Шукшин. Сядет, бывало, Василий Макарыч на завалинку и ровно так нюхает, как вы теперь. Не ромовую бабу, правда, — табачок. И не нюхает, а самокрутку слюнявит. Но точь-в-точь.
— Могу вот так нюхать, вполноса. Хотите, вполноса буду нюхать? Вполноса не похоже на Шукшина?
— Совершенно не похоже. На Аверченко похоже. Вы бы не нюхали, а ели сразу. Не обязательно ведь нюхать. Поешьте-ка в моём присутствии чуть-чуть, вдруг вы и едите не так?
Поел. Раз куснул, два куснул, палец облизнул. Хорошо.
— Вы издеваетесь?
— Чего?
— Вы едите, как Хармс. Вы больной?
— Не больной я! Я с детства так ем! Меня мама этому научила!
— Всыпать бы ремня вашей маме. И вам. Чтобы не ели, как великие люди.
Я убежал в подъезд. Что я за неполноценный человек, ничего своего, все заёмное. Закурил на лестничной клетке. Пока курил — думал. Корил себя за безобразную вторичность. А потом разозлился. Ну, хожу, ну, чешусь, ну, нюхаю, ну, ем. Может, мне и не жить вовсе?! Впал в ярость. Пошли они, думаю, все. Что выросло, то выросло. Тут соседка из 102-й вышла. Клавдия Захаровна Иванищева. Породистая такая старуха, фактурная.
— Здравствуйте, Клавдия Захаровна.
— Здравствуй, Борис.
И замерла. Смотрит прямо. У меня аж мурашки от спины к низу стартанули.
— Ты что вытворяешь, Борис!
— Ничего. Курю.
— Я вижу, я не слепая. Ты куришь, как Блок.
— Как кто?
Глаза Клавдии Захаровны зажглись дореволюционным огнём.
— Как Александр Блок! Брось сигарету немедленно! А ещё ты произнёс: «Глаза Клавдии Захаровны зажглись дореволюционным огнём». Как Ильф и Петров.
Я закаменел подбородком и похолодел сердцем. Растоптал окурок страстной ногой. На моих губах расплылась фарисейская улыбка. Блок, значит. Ильф и Петров. Ну-ну.
— Клавдия Захаровна, я перед вами виноват. Позвольте мне загладить вину. У меня для вас подарок.
— Неужели?
— Да. От всей души. Замечательный шейный платок сдержанных пастельных тонов. Я его сейчас вынесу. Буквально сию секунду!
— Хорошо. Любопытно взглянуть.
Я вбежал в квартиру. Из пасти капала вязкая слюна бешенства. Гардероб. Вот он — волшебный платочек. Отрада моя, мой голубой восторг! Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду. Никуда она не бежит. Трепыхается, всплёскивает ручками, хрипит, изгибается напрасной дугой. Ходит, как Тэффи, а туда же. Не надо строить из себя Франсуазу Саган, не в Париже.