— Ыхх… Ыыырр… Кхааа…
— Клавдия Захаровна, вы умираете, как Дездемона. Это неприлично. Умирайте в своём ключе. Чему вы меня только что учили?
Этот день
День Конституции был. Или День России. Или День города. Или Ивана Купалы ночь. Или Пасха. Праздник какой-то. Цвела сирень, ещё какая-то ерунда цвела. Короче — была весна. Или лето. Зиму исключаю сразу, потому что я не идиот. Помню, в тот день светило солнце, а воздух пах так, будто у нас есть шансы. Будто всё сбудется, даже то, что не сбылось. Будто та полюбит, этот поумнеет, а те раскаются вместе со всеми замами.
Я вышел из дома и сразу попал под обаяние обоняния. Неужели, думаю, крякнул Химдым, этот главный поставщик пациентов онкодиспансера? Неужели, думаю, ЗСП закопал свои трубы? Неужели, думаю, пороховой завод захватили пацифисты? Из пекарни веет. Девушки носят юбки. И ноги. И бёдра. И глаза. И декольте. И улыбки.
Очарованно шёл. Пермь ли это, думал я потрясённо. А дальше что? Как жить после такого? В лес захотелось. Найти двух белок и кормить их фундуком от пуза. В детдом ещё пойти. Гладить детишек по стриженым головам. Баянисту на улице Попова подал чуть ли не на новую квартиру. Ни с того ни с сего, запросто. Тут харкнул один на Куйбышева. На асфальт. Чрезвычайно симпатичный асфальт, между прочим. Без ям. Ну, две-три, не больше. Звук, главное. Звук! Такой день нельзя портить скверными звуками. Хррр-тьпу. Это Моцарт? Это Шопен? Что это вообще такое? Подошёл. На светофоре. Кабан в костюме. Нет, хряк. Двое охранников с ним. Не пресекают, мордовороты.
Чего, говорю, ты себе позволяешь, поганец? Харкать в такой день! Ты кто, спрашивает, что ещё за день? Как же, говорю, сирень цветёт! Как же, говорю, белки едят фундук. Как же, говорю, добрые люди гладят стриженых детей в детских домах. Я, говорю, баянисту на квартиру подал, а ты харкаешь, мерзавец. Достань, говорю, платочек и убери «налима» с асфальта. Голубушка Пермь ничем такого отношения не заслужила. Не достаёт. Мордовороты надвигаются. Бог, думаю, с вами. Достал свой платок, вытер харчок, свернул платок, положил в карман. Хряк дивится. Мордовороты пучат глаза. Смотрю вниз — ещё харчок. И окурок. И презерватив с содержанием. Вытер, отнёс в урну. Навёл порядок.
В кафе зашёл. Там туалет. А в туалете кто-то покакал и не тщательно смыл. Прямо глазам больно. Ладно бы когда, а то в такой день. Отдраил. Дочиста. Посветлело на душе. За столом жвачку нашёл. Налепил какой-то бессовестный. Изъял. Тридцать семь штук изъял со всего кафе. А потом думаю — если я их пожую, если совершу такой духовный подвиг, может быть, Господь узрит, и люди больше не будут лепить жвачки на столы в нашем чудесном городе? Пожевал. Каждую. По-моему, три были не жвачками. Не знаю, чем они были. Разложились во рту на молекулы, только их и видели. Весь день по городу носился, пытаясь соответствовать.
Вечером мужика встретил. Идёт, а туфли по локоть грязные. Все чистенькие гуляют, а этот в непотребстве. Купил губку, догнал. Стойте, говорю. Позвольте, я приведу ваши туфли в приятный вид. Привёл. Мне не трудно. До ночи рыскал по городу — вглядывался и начищал. Сумерки опустились, а фонарь не светит. Все светят, а один — нет. Страшная подлость. Хуже харчка. Полез чинить. Током стукнуло. Глаза открыл — менты стоят. Некрасиво так стоят, враскоряку. Людей цепляют. Как, говорю, вы стоите? Вы офицеры, мать вашу! Ну-ка, встаньте нормально! Пузы откуда? Почему в зал не ходите? Разве можно портить пейзаж своей нелепой телесностью? Зачем людей зазря цепляете? В участок отвезли. А там грязно. Есть, спрашиваю, у вас швабра? Дайте, говорю, мне швабру и тряпку, я у вас тут всё помою и пойду сидеть.
Психбригаду вызвали. Упекли на Банную гору. Пригляделся. И чем, говорю, вы людей лечите? До сих пор галоперидолом? Он травмирует мозг! Последствия необратимы. Немедленно это прекратите, изверги! Закололи. В такой-то день. Потом в Большую Сосновку перевели. На ПМЖ. В интернат. Седьмой год тут живу. Сплю и ем. Помню, был какой-то день, а какой — не помню. То ли умер кто-то, то ли воскрес. С медсестрой подружился. Таней зовут. Она мне ноги моет. Она мне инициалы вышила. Она меня любит. На подушке, на одеяле, на платке, на одежде вышила. Раньше я был С. Е., а теперь И. X. Не знаю, что это значит. Белок по субботам кормлю. Хорошо, спокойно.
Вижу я отца своего
Мой отец говорил, что жизнь похожа на банку тушёнки — ты точно знаешь, чего туда Бог напихал. Я частенько был предметом, но никогда — гордости. Особенно мной любил не гордиться отец. Он так и говорил — как же я тобой не горжусь! Однако по одному поводу он мной гордился. Он так и говорил — как же я тобой не горжусь, это да, но по одному поводу горжусь очень — умеешь ты париться. Когда я был маленьким, отец брал меня в баню, заводил в парилку, поддавал как следует, закрывал дверь и спорил с мужиками на водку — сколько я смогу просидеть в этой жарище. Я сидел до упора, талантливо сидел, я любил отца. Благодаря моему дару переносить высокие температуры отец стал алкоголиком и замёрз в сугробе.