Гоголь продолжил:
— Не мычите и не вертитесь, вы меня сбиваете. Лев Николаевич, зачитайте обвинение.
Из-за стола поднялся Толстой.
— Званцев Олег Анатольевич, вы обвиняетесь в пропаганде мата, секса и наркотиков в своих литературных произведениях, а также в нежелании писать про интеллигентных людей из филармонии, отдавая предпочтение люмпенам, алкоголикам, извращенцам и наркоманкам. Так писать нельзя, и мы — Союз читателей России — будем вас судить.
Я похолодел. О господи, только не это! ГРУ, ЦРУ, картель Кали, Иностранный легион, ИРА, шестой отдел… Могло ведь повезти, могло!
Видимо, ужас отразился в моих глазах, потому что Достоевский зловеще потёр руки.
Пушкин: Теперь фактология. В рассказе «Жизнь уролога» вы семнадцать раз использовали слово «хуй». Зачем?
Я удивлённо воззрился и замычал. Они упорно не снимали скотч, но при этом задавали вопросы.
Пастернак: Он молчит. Полюбуйтесь только!
Ахматова: Ему нечего сказать в своё оправдание.
Пушкин: Попрошу тишины. В рассказе «Бордель» вы одиннадцать раз использовали слово «ебля». Что с вами?
Я продолжал мычать и пялиться. Пушкин закатил глаза.
Достоевский: Подсудимый не уважает суд. Думает, что он без греха. Давайте кинем в него камень?
Толстой: Полноте.
Ахматова: Я хочу кинуть камень.
Чехов: И я.
Пастернак: Где мы возьмём камень?
Уста разомкнул Гоголь.
Гоголь: Нам совершенно необязательно брать настоящие камни. Давайте возьмём воображаемые и кинем.
Союз читателей России зашумел. Все семеро спустились со сцены, встали передо мной и достали воображаемые камни из карманов. Сильнее всех камень метнул Достоевский. Было не больно, но обидно. Семёрка вернулась на сцену.
Пушкин: Кто-то скажет слово в защиту?
За всех ответил Толстой.
Толстой: Никто не скажет, у нас есть совесть.
Пушкин объявил: «Суд удаляется на совещание!» На самом деле суд никуда не удалился. На мой недоумённый взгляд Ахматова сказала: «Мы совещаемся телепатически. Мы так умеем». Через пять минут Пушкин встал.
Пушкин: Званцев Олег Анатольевич, российский читательский суд находит вас виновным по всем ста сорока семи пунктам обвинения и приговаривает вас к десяти часам прослушивания стихов Афанасия Фета и рассказов Евгения Гришковца.
Ахматова достала наушники. Пастернак закурил через маску. Толстой шептался с Чеховым. Достоевский грыз ноготь. Гоголь черкал в блокноте. Я решил, что с меня хватит. Вырвал руку из браслета, крутанулся, разодрал скотч и всех пленил. Гоголя привязал к Чехову, Толстого к Достоевскому, Ахматову к Пастернаку, а Пушкина к столбу, потому что Пушкин же. Потом съездил домой, привёз флешку с аудиокнигами, отыскал за сценой коробку наушников. Гоголю поставил Ерофеева, Чехову — Лимонова, Толстому — де Сада, Достоевскому — Сорокина, Ахматовой — Паланика, Пастернаку — Зюскинда. А Пушкину никого не поставил, Пушкин всё-таки, совесть надо иметь. Отошёл. Полюбовался делом рук своих. Хорошо сидят, дружно. Домой уехал. По дороге сырный батон купил. Тёпленький и очень вкусный.
Перед гражданской войной
Вначале меня попросили принести обед вежливо, с должными интонациями. Потом меня позвали принести обед, и интонация меня насторожила. С такой интонацией обычно зовут покидать мяч или поплавать наперегонки в море. Затем мне приказали принести обед. Я смолчал, не желая скандалить по столь зыбкому поводу. Вскоре вместо раздатчицы в палату вошла сестра-хозяйка и попросила поднять с улицы пять тюков чистого белья. Я сказал, что занят, потому что писал рассказ. Сестра-хозяйка ответила, что земля круглая, наисквернейше интонируя.
За обедом мне приказывали ходить ежедневно. Однажды я утомился и попробовал взбрыкнуть. Надо было принести три тюка хлеба. Мне сказали, что если я не пойду, то есть — мы, потому что мужики, мои соседи по палате, тоже заартачились, то всё отделение останется без хлеба. Мы пошли. Шантаж возымел действие.
По дороге я спросил, что, если быть грузчиками откажутся все пациенты больницы? Мы будем жить без обеда, хлеба и постельного белья? В ответ прозвучало — ну нет у нас подсобников, думаешь, мне нравится вас просить, всегда пациентов просили, сколько лет, так вот и живём. Я впал в лёгкое замешательство. Почему, если персоналу не нравится просить пациентов, они столько лет их просят? Почему пациенты, которым не нравится роль бесплатных грузчиков, от этого не отказываются? Мне сказали, что, если пойти с этим к начальству, могут и уволить. А пациенты просто помогают бедным женщинам в непосильном труде. Значит, все тут хорошие и совестливые и лишнего не болтают, в отличие от меня. На следующий день я пошёл к начальству. Главврач выложил передо мной документы: «Кому из персонала ты сократишь и без того мизерную зарплату, чтобы нанять подсобного рабочего? Нам из бюджета гроши выделяют, посмотри!»