А самое смешное — я сам работаю в Сбербанке инкассатором. У нас строго, как в полиции. Биография должна быть кристальной-прекристальной, а тут такое пятно. Инкассатор-должник. Получаю я сорок тысяч. Пятнашку отдаю за ипотеку. Жена не работает — с ребёнком сидит. Живем мы на двадцать пять в месяц. Ну, у мамы ещё пенсия тринадцать. Нет, жить можно, хотя иногда хочется не жить. Я как раз из последнего рейса возвращался, когда эсэмэска спикала: «На ваш счёт наложен арест». А мне зарплата должна через неделю прийти. Я аж вспотел. Какой арест? Почему? Позвонил — выяснил. Съездил в суд. Без толку. Я уже говорил. Дома молчу, потому что как такое скажешь? Пошёл в бухгалтерию. У нас там есть Оксана. Мы в инстаграме дружим. Она с ногами, с губами, с грудью, но всё как-то мимо. Кажется, что надменная, а я думаю, что просто глупая, хотя про людей так говорить нехорошо. Я её попросил перевести зарплату на карту жены. А она спрашивает — чего это? А сама в телефоне тыкается и не смотрит. Я подсел и шёпотом ей всё объяснил. А она говорит — долги надо отдавать. Будто я этого не знаю. И дальше в телефоне тыкается. А я продолжаю — Оксана, у меня все деньги спишут, мы как жить-то будем? Войди в положение, больше такое не повторится. Пожалуйста. Пожалуйста! Как маленький. А ей пофиг. И тут я себя как бы со стороны увидел. Сидит здоровый тридцатилетний мужик под метр девяносто, сопит, потеет, кепку форменную мнёт, а эта фифа ножку на ножку закинула и туфлей красной туда-сюда покачивает. Не знаю, что со мной случилось, но мне эта нога, ступня эта вдруг такой омерзительно-желанной показалась, что я со стула сполз, губами к ней приник и давай целовать, как автомат, — чмок-чмок, переведи-переведи. Оксана вскочила, ногу выдрала и дрожит. А потом говорит — нельзя это, не пропустят. А бухгалтерши, которые с ней работают, вообще обалдели.
Тут я очухался и на воздух убежал. Завтра зарплата, а тут вот… Домой уехал. Коньяка бутылку взял. Выпил в машине половину. Оксану вспомнил. И у меня как-то встал. Жена после родов располнела и не хочет, с Матвеем, говорит, устаёт. А я тоже устаю, но бывает, очень хочу. Сначала я через штаны мял. А потом сиденье отодвинул, достал и… пошёл врукопашную. Даже глаза закрыл. Почти приплыл уже, вдруг чувствую — что-то не то. Вынырнул. Вскрикнул. У окна девочка стоит и на меня смотрит. Откуда она взялась на улице в одиннадцатом часу? Я забыл совсем, что стёкла в машине не тонированные. Раньше были тонированные, а потом заставили снять. Застегнулся впопыхах. Стыд и срам. Девочка ушла. Я тоже ушёл. Допил бутылку залпом и домой двинул. Жена не любит, когда я выпью. Из-за моего давления.
Я утром хотел пораньше встать и пойти в банкомат, чтобы успеть деньги снять, но проспал, и, пока я спал, двадцать пять из сорока ушли коллекторам. Пятнашка осталась. А у Матвея зубик с утра проклюнулся, и он в крик. И жена в крик, потому что перегар. А я сижу, на телефон смотрю, в ушах звенит и никакого понимания, как ей про долги рассказать. Тут ещё мама пришла. Пьяница, говорит. Семью завёл, сына родил, а сам пьёшь. Пьяница. А главное, одолжить совершенно не у кого, потому что и сумма, и отдавать нечем. Это как на плоту через океан плыть, и вдруг брёвна расползаются. «А-а-а! Сопьёшься ведь. Чего такой хмурый? Напился, ирод… А-а-а! Олег, не молчи». Я молчать и не стал. Я на пробежку пошёл. Никогда не ходил, а тут пошёл. Натянул спортивный костюм и колобком скатился с лестницы. Лифт есть, а я пешком. Не знаю. Захотелось. Телефон ещё отключил, чтоб тишина.
У нас лес сосновый, стройный, а по нему экологическая тропа проложена. Я сначала по тропе бежал, но скоро свернул. На шаг перешёл. Август, земля сухая, пружинит, как татами. Я в юности борьбой занимался, знаю. Часа два, наверное, топал. Вспотел, устал, воздух голову кружит. Присел на бревно. Смотрю — валежник кругом. Взял палку. Хорошая, ладная. А та рогатина. А эта в сучках. А вон та, если подумать, перекладина. А эта… Завозился. Конструктор «Лего». Делал что-то, делал, без участия головы. Руки сами, бывает, знают. Гляжу — шалаш, только лап еловых не хватает. Стал искать. Нашёл. Сварганил крышу, пол веточками и лопухами выстелил. Под голову чурочку круглую приспособил. Лёг. Неба не видно. Разворошил лапы, окошечко сделал. И почему люди делают окошки вбок, но не делают вверх, небо ведь главнее? Снова лёг. Хорошо. Закурил. Лежу, ни о чём не думаю и вдруг понимаю — останусь. Вот возьму и останусь! Моя жизнь. Славно мне здесь. Засмеялся. Пока смеялся — перестал смеяться и уснул.