Мужчина и Пульхерия гуляли по Ленинску бесцельно. Пульхерия была в тяжёлых ботинках и в лёгкой струящейся юбке, мужчина не изменял своему крестьянско-джинсовому стилю — вместе они смотрелись странно. У памятника Карамзину, чей классицизм казался мужчине новаторством, Пульхерия сказала:
— Сегодня мы будем практиковать випассану.
— Что это такое?
— Осознанное молчание. Я поставлю таймер на сорок пять минут, и мы будем гулять и молчать, что бы ни произошло.
— Мы и так можем молчать.
— И так молчать кто угодно может. А ты попробуй молчать, когда знаешь, что говорить нельзя.
— Запретный плод? Ну, понятно. Где ты этого набралась?
— Я ездила на остров Панган.
— Чтобы молчать?
— Да. И чтобы купаться. Почему ты улыбаешься?
— Потому что это по-детски мило, если вспомнить, кто мы. Всё-таки молодость — это добродетель.
— Ты улыбаешься добродетели?
— Заводи таймер, Пульхерия. Я улыбаюсь неизвестно чему.
— Это самое лучшее, не правда ли?
Пульхерия включила таймер. Поначалу молчание была хрупким, погрязшим в недоговорённости. Минут через десять оно обросло солидностью. Через полчаса мужчина почувствовал удовольствие и попытался молчать не только внешне, но и внутренне. Ему хотелось привести свой ум в соответствие с губами. Это ему почти удалось, когда впереди замаячила мелированная шевелюра. Молодой писатель из Брянска был пьян и шёл слегка покачиваясь. Мужчина втянул воздух и схватил Пульхерию за локоть. Улица пахла псиной. В тёмной арке, до которой мелированному оставалось метров пятьдесят, а мужчине все семьдесят, притаились оборотни. Нарушать випассану мужчина не хотел. Он показал на нос, на Пульхерию, мелированного, а потом прижал палец к губам. Пульхерия распробовала воздух и всё поняла: она забирает мелированного, а он разбирается с оборотнями. Прочитав это в её глазах, мужчина побежал, а потом прыгнул, приземлившись в пяти метрах от арки. Прыгнула и Пульхерия. Оказавшись за спиной мелированного, она легко шлёпнула его по виску, подхватила и затащила в подъезд. Мужчина вошёл в арку. Оборотней было трое. Они не перевоплотились, но были на грани. Лохматые, крепко сбитые мужики. Сверхъестественная форма крестьянства. Они сразу учуяли его присутствие. Мужчина остановился в метре от них. Нарушать випассану он по-прежнему не собирался. В арке звенела тишина. Наконец один из оборотней заговорил.
— Мы тебе ничего не скажем. Просто знай, что ты не уйдёшь из Ленинска. Ты умрёшь здесь.
Мужчина улыбнулся и развёл руками. Троица обратилась. Клочки одежды усыпали асфальт. Мужчина снял очки и сразил их сабельным взглядом. Оборотни лишились голов. Мужчина называл этот свой взгляд «вдовьим», потому что «вдовой» раньше именовали гильотину. Зачем-то отряхнув руки, мужчина вышел из арки и одним прыжком подлетел к Пульхерии. Пульхерия курила возле подъезда, где лежал мелированный. Взяв её под руку, мужчина направился к гостинице. Через пять минут пропиликал таймер.
— Всё кончено?
— Да. Их было трое.
— Всё нормально?
— Не совсем. Они поняли, кто перед ними, но всё равно уверили меня в моей смерти.
— Пёсьи понты. У тебя нет врагов в живой природе.
— На самом деле есть. Если оборотни объединились с охотниками на вампиров, что представить трудно, но можно, то у них появляются шансы. Понимаешь, уйти я смогу откуда угодно и когда угодно. Однако я не могу уйти, пока молодые писатели и мастера не разъедутся по своим городам. Надеюсь, завтра оборотни пойдут через площадь, и там я дам им бой. Ты будешь на церемонии закрытия. У входа. Если кто-то уйдёт от меня, он не должен уйти от тебя. К тому же не забывай про Пелевина. Завтра он вполне может проявиться.
— Слушай, но мы не боимся серебра!
— Я знаю. Серебра, чеснока, святой воды, крестов и солнечного света. Мы боимся только голода и не любим противную нетворческую кровь. А ещё нас можно сжечь. Или разрубить на части и зарыть их в разных концах света. Тогда ты умрёшь.
— А ты?
— Я оживу. Правда, на это уйдёт несколько тысячелетий. Я и так допустил Вторую мировую. Такого подрыва кормовой базы не знала история. Если я буду ворочаться в земле и допущу Третью, то неизвестно, что вообще останется от человечества.