В воду мы с Клэр вошли одновременно. Если не обращать внимания на лицо, она была красивой и возбуждающей. Я поцеловал Клэр в лоб и попросил мне доверять. Клэр улыбнулась. Я не отвёл глаз. Мы поплыли. Мы не просто так поплыли. Воронка уже зарождалась, уже набирала силу, уже крутила своими невидимыми центрифугами мутную воду. Я плыл и силился понять, в чём подвох и есть ли он вообще? Когда воронка нас закрутила и мы с Клэр понеслись на дно, я всё понял. Моё бессмертие. Все остальные действительно умирают. Для них воронка — это крематорий. Путешествовать по Земле могут только такие, как я. Причём путешествовать по желанию. Я захотел на Гоа — я попал на Гоа. Захотел в Австралию — попал в Австралию. Захотел домой — оказался дома. Вернуться уже было невозможно. Я изо всех сил сжал руку Клэр и отрубился. Индийский океан. Я рвусь к свету. Выныриваю. Озираюсь по сторонам. Никого. Я жду. Из воды появляется Клэр. Я вскрикиваю. Нормальные глаза, нормальный нос, полные губы украшают её лицо. Мы плывём к берегу. Мы счастливы как дети. Смерти нет. Для оставшихся смерти нет. Просто они об этом пока не знают…
— Какой сопливый конец.
— Ну, прости, Клэр. Постмодернизм. Беда с концовками.
— Значит, у меня вывернутые веки?
— Нет, конечно. У тебя самые лучшие веки в мире.
— Губ нет?
— Да вот же они!
— Как там? Верхняя челюсть наползает на нижнюю?
— Вровень. Таких идеальных челюстей ещё не знала природа.
— Я расскажу маме про волосы и зубы. А папе про лимфоузлы.
— Не расскажешь.
— Почему это?
— Потому что мы лежим в их постели, пока они на работе.
— Действительно. Когда ты пойдёшь дрочить быков?
— Послезавтра.
— Значит, у нас есть два дня?
— Ну да.
— Давай на котлован.
— Хочешь в воронку?
— Не смешно. Хочу поваляться на берегу. «Если не обращать внимания на её лицо, то она была…» Какой она там была? То есть я?
— Красивой и возбуждающей.
— Ты правда думаешь, что я такая?
— Конечно.
— Ну, пойдём к котловану? Я надену бикини.
— Пошли.
И мы пошли. Отличный вышел день. Много любви, и никто не умер. А что до быков и воронок… Ну, быки задолбали, конечно. У меня правая рука стала вдвое толще левой от такой работы. А воронки никуда не ведут. Вообще. Разве что в рай. Или в ад. Или в чистилище. Но это к фанатикам, не ко мне.
2057 год. Пермь. Кински
Асвацацур Кински не проснулся утром, потому что всю ночь не спал. Асвацацур Кински хотел пить и есть. Страшная жажда обрушилась на его худые плечи, обхватила горло, заползла между губ и там свернулась клубочком, скоро превратившись в мумию змеи. На фоне жажды голод переживался как заноза на пальце в разгар ампутации руки. Из недр живота поднялся запах переваренной капусты. Кислый и гнойный, он перетекал в ноздри и душил Асвацацура Кински невидимой гарротой.
Отбросив грязное одеяло, скелет встал посреди комнаты и одновременно посреди пустыни. Горбатый потолок барака пузырился обоями в рассветной мгле. Чуть не задевая его головой, Асвацацур Кински надел дырявые джинсы, рубашку с длинным рукавом, высокие кеды и вышел на улицу. У колодца, который высох два дня назад, копошились дети. Кински пережил много засух и похоронил немало чужих детей. Наверное, поэтому у него не было своих.
— Чего валандаетесь, мелюзга?
Ответил Симеон. Он был вихраст и постарше Иеронима, Арнольда и Пети.
— Прутиком воду ищем.
Дети не могли стоять на ногах и поэтому ползали с прутиком вокруг колодца.