— Кто вас надоумил?
— Никто. Прутики любят воду.
— Почему это?
— Все прутики хотят снова стать деревьями, а деревья любят воду.
— А вы хотите пить?
— А мы хотим пить.
— Ну, ищите. Если прутик что покажет, сразу зовите меня. Вы нас всех спасти можете.
— Всех спасти можем?
— Всех спасти можете.
— Мы будем стараться, Кински.
— Вы уж постарайтесь.
Асвацацур Кински отошёл от колодца и сел в тень подъездной лавки. Там уже сидели Мария и Рихард. Мария негромко обронила:
— Ты дурак, Кински!
— Я знаю.
— Ты мог бы жить в Депутатии!
— Мог бы.
— Почему ты остался в Быдлостане? Почему не попытался…
— Ты знаешь.
Мария мучила Кински. Она не была злой. Просто жажда и голод сделали своё дело. Сегодня была суббота. Урожай погиб месяц назад. Запасы закончились в среду. В четверг вечером окончательно высох колодец. Солнце светило с убийственной беспощадностью. В разговор вмешался Рихард:
— Мария, ты не напьёшься.
— Чего?
— Издеваясь над Кински, ты не напьёшься. Кински остался, потому что любит тебя.
Рихард помолчал и добавил:
— Возможно, это последняя любовь на Земле.
— Ему глупо любить меня, когда я твоя жена, Рихард.
Кински смотрел на детей. Рихард ответил :
— Любить вообще глупо.
Вскоре на улицу выползли другие обитатели барака: Банзай, Инга, Алтын Четыре Ведра, Никита Ручеёк, Дотнара и Фома Библиотекарь. Они сели на лавку поодаль. Алтын пошёл к колодцу. Кински перестал смотреть на детей и стал смотреть на Марию. Он прислушивался к себе, как паук прислушивается к вибрации сигнальных паутинок. Завтра к вечеру, самое позднее — к утру воскресенья Мария умрёт. Собственно, умрут все. Кински разлепил запёкшиеся губы:
— Я пойду искать воду.
Мария вскинулась.
— Куда ты пойдёшь искать воду? Весь Быдлостан без воды. По телеграфу вчера передали.
— Я пойду на Каму.
Рихард горько усмехнулся.
— Фантазёр. Кама огорожена Стеной. На Стене — вышки. На вышках — автоматчики. В автоматах — пули. В пулях — смерть. Даже ты не сможешь её миновать.
Кински вздохнул.
— Как банально мы умираем. Глобальное потепление, разрозненность, вороватые правители, чёртов колодец…
Кински умолк и пососал нижнюю губу, будто надеялся извлечь из неё воду.
Мария и Рихард ничего не ответили. Они много раз слышали эти слова и знали, что на них не надо отвечать. Они не понимали Кински. Они не понимали, как можно сокрушаться о декорациях смерти, совершенно не замечая самого умирания.
Кински поднялся и зашёл в барак. Отодрал половую доску. Вытащил из подпола узкий деревянный ящик. Открыл. Автоматический пистолет Стечкина. Свободный затвор, 9 мм. Кобура-приклад из прессованной пластмассы. Стреляет одиночными и очередями. Точный. Килограммовый. Надёжный. Дальность стрельбы — 200 метров.
Пистолет обмотан портупеей. Кински исхудал, и ему пришлось провернуть в ремне новую дырку. Приладив к портупее кобуру, Кински затянул её потуже и огляделся в поисках зеркала, которого не было здесь никогда. Потом он открыл полированный шкаф и взял с полки голубой берет. Надел. Лихо заломил на ухо. В глубине полки блеснула медаль. Кински повертел её в руках и положил обратно. Он не хотел связываться с государством даже посредством булавки. Кински сам не знал, чего он хотел. Он просто не хотел видеть, как умирает Мария. Кински понимал, что ему не одолеть Стену. Понимал он и преимущество автомата Калашникова перед Стечкиным. Кински делал то, что он делал, не надеясь даже на авось. Просто не делать ничего было слишком уж паршиво. Когда ты почти ничего не можешь, надо делать то, что можешь, иначе грош тебе цена.
Кински сел за стол, оторвал кусок старой газеты, насыпал конопли, свернул самокрутку и раскурил от спички. Докурив, Кински вышел на улицу и посмотрел на Марию. Рихарда не было. Наверное, он зашёл в дом.
— Прости, Кински.
— За что?
— За то, что я тебя не люблю.
— Сердцу не прикажешь.
Кински шагнул к Марии и царапнул её губами по лбу.
— Всё любишь?
— Конечно.
— Хочешь, я пойду с тобой?
На секунду Кински заколебался.
— Нет. Я могу погибнуть, а через минуту пойдёт дождь. Глупо будет, если ты погибнешь вместе со мной.
— А если дождь не пойдёт?
— Значит, он не пойдёт. Когда наступит время, ляг в постель и обними Симеона.
— А дальше?
— Закрой глаза. Почувствуй своё тело. Ощути дыхание сына. И позволь себе уплыть. Поклонись последнему опыту.
Кински говорил с пафосом, но по-другому он говорить не мог. В горле запершило. На глазах выступили слёзы. Выступили, но не скатились. Кински повидал достаточно, чтобы его слёзы не умели катиться по щекам. Дальше говорить Кински не стал. Он обошёл барак и тяжёлым армейским шагом двинулся на юг.