Mens non eligere
Высокие и низкорослые, бритые наголо и стриженные под канадку, с пороховыми татуировками и без — все эти мужики были поджарыми, голыми, все сидели в сауне и все работали на тяжёлом бетоне второго производства пермского строительного завода. Полчаса назад закончилась двенадцатичасовая ночная смена. За дверью сауны, за душевыми, за цехом, за складом готовой продукции, за толстыми стенами над бескрайним сосновым лесом уже взошло солнце. Оно выхватило из полумглы автомобильную стоянку, где дружными рядами, плечом к плечу, застыли «мерседесы», «порше», «лэнд крузеры». Они блестели каким-то решительным блеском, как бы говоря этому миру — мы крепко стоим на ногах, нас не сдвинешь, не прошьёшь.
Но мужики не говорили о машинах, как не говорили они о солнце, о лете или ещё о чем-либо, ибо час сауны был часом тишины, солёного жара, спокойного молчания, когда можно медленно подумать, как бы перекатывая мысли во рту. На верхней полке, положив на мрамор кедровые сидушки, нежились Иван и Пётр — люди заслуженные, отдавшие производству без малого двадцать пять лет жизни.
Иван откинулся на стенку, закинул ногу на ногу, иногда покачивая высокой сандалией из сыромятной кожи. Лицо его, с впалыми щеками и перебитым в молодости носом, да так и сросшимся, то кривилось, то прояснялось. Иван строил на Кипре дачу, и его жена настаивала на коринфских колоннах, ему же хотелось ионические. Он любил строгую красоту свитков, коринфские колонны казались Ивану непричёсанными и напоминали о хипстерах и богеме.
Пётр, с красными щеками и одутловатый от вина, думал об Энее, который бежал из Трои, благодаря чему сумел основать город, впоследствии ставший Римом. Петру казалась ужасной такая власть случая, он не мог её постичь, отчего выражением лица напоминал удивлённую сову. Пётр буквально видел, как в спину убегающего Энея вонзаются две стрелы, и он, бездыханный, падает в пыль, а ход истории ухает куда-то во мрак, как блестящая монетка в пучину колодца.
Ниже, на средней полке, сидели Игнат, Михаил и Павел. Игнат, статный и с подбородком, думал о крановщице Ирине, вспоминал, как туника струилась по её бёдрам, когда она шла через форум в День строителя, но об этом говорить не интересно, ибо Игнат хотел Ирину, как все мужчины хотят не своих женщин.
Михаил, низкорослый и кряжистый чуть ли не до квадратности, думал о приезде дяди жены — отставного легата, почитателя Приапа и Диониса, и о том, как бы его так разместить, чтобы, с одной стороны, видеть пореже, а с другой — не оскорбить его седин и былых заслуг.
Павел, самый молодой из всей пятёрки, с этакой печатью неопытности на лице, пытался вспомнить песенку, услышанную им в подземном переходе два дня тому назад, которую пела девушка с фиолетовыми волосами. В глубине души он стыдился и боялся своего внимания к музыкальным вкусам плебса, но, как говорил Эсхил, Mens non eligere, или «Разум не выбирает». Павел месяц как поступил на завод и был наивными идеалистом, хотя, наверное, циничных идеалистов не бывает, если только цинизм уместно противопоставлять идеализму.
Не уследив за губами, Павел напел: «Выхода нет, скоро рассвет, на-на-на-на, и полетели!» Молчание стало оглушительным, накрыв парилку, как повар накрывает горячее блюдо железным колпаком. Осознав, что он только что наделал, Павел сполз с полки и попытался выскользнуть из сауны. Его остановил тихий голос.
Иван: Объяснись, юноша.
Павел вздрогнул и повернулся.
Павел: Я слышал эту песню в переходе. Её пела зеленоглазая эльфийка с фиолетовыми волосами. Она запала мне в душу. Я подал ей милостыню.
Пётр: Кто запал тебе в душу? Плебейка?
Игнат и Михаил улыбнулись.
Павел: Нет, песня. Только песня. Клянусь Эсхилом!
Иван: А сейчас ты скажешь: Mens non eligere, не так ли?
Павел залился румянцем.
Иван: Ты хороший формовщик и можешь стать отличным россиянином. Не пускай в сердце эту заразу. Декаданс, литературные писульки, пустые умствования вроде совриска или те же песенки, созданные, чтобы умалить дух и попусту встревожить душу, приведут тебя к самокопанию, от которого рукой подать до рефлексии. Ты хочешь заболеть неизлечимой рефлексией? Хочешь вместо ясного кодекса полагаться на туманную эмпатию?