— Пастуха этого я только что видел в Коргане. Он искал своих овец. Потом пошел с отцом Трипоном в церковь.
— Вот и мы ведем этих жуликов в церковь, пусть отец Трипон обратит их в истинную веру.
Я снова засмеялся. На этот раз от страха перед жандармами. Жандармы тоже захохотали — от самодовольства. Кони их не смеялись. Так же как и мой конь. Лошади никогда не смеются. И никогда не плачут. Смеются только люди. И плачут одни только люди. Турки тоже были людьми. Однако они не засмеялись и не заплакали. А побрели дальше меж рослых и лоснящихся жандармских коней. Вдруг я услышал удалое гиканье. Оглянулся, посмотрел вслед проехавшим румяным молодцам жандармам и туркам. И увидел, что теперь босые турки со связанными за спиной руками уже не брели меж коней, а бежали впереди. Жандармы вопили:
— А ну, бегом! Бегом что есть духу!
— Бегом! Не то догоним — копытами затопчем!
Турки бежали. Бежали изо всех сил. Но рослые, сытые, лоснящиеся жандармские кони уже настигали их.
— Бегом! Что есть духу! Догоним — затопчем!
Была ли это только игра? Или жандармы и впрямь надумали до смерти затоптать парнишек копытами своих коней? О Добруджа! Сверкающая золотом и серебром. Добруджа гордая и униженная. Величавая и дикая…
— Но-о-о, дохлая! Но-о-о!
Я поспешил убраться подобру-поздорову, свернув на дорогу, которая вела в Сорг.
Сквозь стук неподкованных копыт лошади, уносившей меня в Сорг, я услышал, как хлопнул выстрел. Но не остановился. И не обернулся. Раздался еще выстрел…
— Но-о-о! Нно-о-о, дохлая!
Дохлая послушалась. Понеслась — только копыта замелькали. Вскоре спина лошади была вся в мыле.
Дикая Добруджа! Покрытая камнем и сожженная солнцем. Необыкновенная Добруджа. Сверкающая медью, золотом и серебром. Добруджа! Суровая, прекрасная и жестокая земля. Обильная и нищая. Вшивая и все-таки чудесная Добруджа. О Добруджа!
Я потянул лошадь за гриву, переводя ее на спокойную рысь. Лошадь послушалась. Пошла, как я желал, ровной рысью, и вскоре я подъехал к почтенному дому моего почтенного хозяина.
Селим Решит увидел меня, подозвал и, послав плевок мимо моего левого уха, спросил:
— Хорошо повеселился, нечестивая собака?
Если бы я сказал ему правду, он бы не поверил. И я солгал. Нарочно захохотал во всю глотку и сказал:
— Хорошо, хозяин. Как нельзя лучше.
Я рассказал ему, что повстречал жандармов, которые приказали напомнить о себе господину старосте.
— Ладно, ладно… Отвезу им в дар барана.
О тех двух турецких парнишках я не обмолвился ни словом. Ни словом не вспомнил и об угрозе отца Трипона. Уже наступил вечер, как всегда в Добрудже, полный очарования и тайны. Урума не произнесла ни слова, хотя почти не спускала с меня своих больших слегка раскосых глаз, зеленых, как дикие травы дикой Добруджи. Она смотрела на меня с укором и болью. Словно на смердящую падаль.
Есть я не стал. Даже не омочил губ, хотя чувствовал, что они горят. Растянулся на заскорузлых овчинах и стал ждать, когда придет сон. Сон пришел, но никак не мог меня одолеть. Мешали отец Трипон и Пинтя-пастух, трактирщик и гагаузки, изъеденные сифилисом до мозга костей. Я долго боролся с этими видениями и наконец с трудом прогнал их. Тогда мне вдруг привиделась добруджийская степь, дикая и пустынная, раскинувшаяся между Соргом и Корганом. И среди этой пустынной степи я вновь увидел двух краснорожих жандармов верхом на рослых и лоснящихся конях. Они кричали парнишкам-туркам, чьи руки были связаны за спиной:
— А ну, бегом! Бегом что есть духу! Догоним — копытами затопчем!..
Потом выстрел… И снова выстрел… Почему мне пришлось заново пережить уже прожитый день? Ведь прожитые дни назад не возвращаются. Почему же этот день вновь и вновь возвращался ко мне? Может быть, жандармы только подшутили над этими ребятами? Хотели их напугать? А может, все-таки пристрелили. Уж не потому ли они их пристрелили, что я проговорился о встрече Пинти и отца Трипона?
С рассветом я был уже на ногах. Селим Решит отобрал из табуна двенадцать лошадей, не отпустив их на пастбище. Припряг их по шестеро к двум большим каменным каткам.
— Начинаем молотьбу, грязная собака.
— В добрый час, хозяин… Только… Только почему вы не оставили для работы и Хасана?
— Хасана? Хасана я на работу не ставлю. Урума может рассердиться.
Больше он не удостоил меня разговором и, нахмурившись, приказал снимать вилами со стога снопы ячменя, развязывать их и рассыпать во дворе по кругу.
— Ты когда-нибудь молотил лошадьми?
— Да, хозяин, приходилось.
— Тогда давай, покажи свое умение.