К детальной разработке спецоперации под кодовым названием «Дефицитный психоз» я приступил во второй половине дня, наглухо закрывшись в своем кабинете.
За длинным столом для совещаний собрался узкий, проверенный в боях круг моего антикризисного штаба: Шевцов, всё фиксирующая в блокнот Лидочка, начальник СБ майор Петрович и прибывший по моему звонку криминальный авторитет Губа со своим хмурым правой рукой — Рябым.
— Значит так, господа акционеры, — жестко заговорил я, раскладывая на сукне стола подробную карту Новосибирска и прижимая края хрустальными пепельницами. — Нам нужно за сутки искусственно создать в городе такой колоссальный ажиотаж, чтобы о нашем «ТехМаше-101» завтра утром взахлеб говорили везде: от высоколобого Академгородка до бандитского Гусинобродского вещевого рынка. Товар должен стать вожделенной легендой еще до того, как ляжет на прилавок.
— И как мы этот информационный шум технично поднимем, Виктор Сергеевич? В газеты объявление за деньги дадим? — деловито спросил Губа, с интересом затягиваясь «Мальборо» и стряхивая пепел. — Мои пацаны могут, конечно, по барыгам на рынках проехаться, слух пустить, жути нагнать с паяльниками.
— Не просто базарный слух, Владимир, и уж точно без советских газет, — усмехнулся я. Прямая реклама в СССР девяносто первого года работала как антиреклама. — Нам нужна грамотная, точечная дезинформационная кампания. Партизанский маркетинг. Завтра рано утром твои самые языкастые парни через мелких фарцовщиков, таксистов и перекупщиков на Гусинобродской «туче» по секрету, страшным шепотом сливают железобетонную «инсайдерскую тайну».
Я подался вперед, оперся кулаками о карту и понизил голос до заговорщицкого, интимного полушепота. Именно так продают самые дорогие корпоративные тайны:
— Текст легенды следующий, запоминайте дословно: «Секретная правительственная партия. На военном „ТехМаше“ в рамках закрытой оборонной конверсии по спецзаказу Обкома собрали элитную лимитированную серию магнитол. Лентопротяжный механизм полностью от японской Sony, электроника — сугубо военная, космическая, с золочеными контактами и платиной. Собирали строго для элитного экспорта в ФРГ за валюту, но из-за каких-то политических санкций партию всего в тысячу штук завернули на таможне и пустили в закрытую продажу для своих партийных. Продавать будут только три дня в фирменном стеклянном павильоне завода. Строго по паспортам и не больше одного аппарата в одни руки, чтобы перекупы не смели!»
Губа, внимательно слушавший эту наглую маркетинговую ложь, вдруг выпучил глаза, а затем от души, громогласно расхохотался, с размаху ударив широкой ладонью по колену:
— Ну ты и акула, директор! Ну ты и жук! Да наши гусинобродские барыги за такую инфу последнюю рубаху в ломбард заложат! На «Гусинке» же половина города спит и видит, как за импортной электроникой гоняется! Если коммерсанты узнают про «японскую лентопротяжку» и «одни руки» — на твой завод обезумевшая толпа с баулами повалит через час! С руками оторвут!
— Именно такого эффекта мы и добиваемся, — спокойно подтвердил я. — Николай Петрович! Твоя задача — отмыть, расконсервировать и открыть наш старый заводской торговый павильон у центральной проходной завтра ровно в девять ноль-ноль утра. Посадить туда трех самых расторопных и стрессоустойчивых кассиров. Прямо на плоскую крышу павильона установите мощные концертные колонки «S-90», которые мы выменяли в Бердске. Запустите фирменную студийную кассету Modern Talking и новый альбом группы «Кино» на полную, предельную мощность нашего усилителя. Чтобы идеальный, чистый звук лупил по ушам за два квартала! Наживка должна звучать сочно.
— А порядок кто держать будет? — озабоченно, по-военному нахмурился майор Петрович, поглаживая кобуру. — Виктор Сергеевич, если реальная толпа с сумасшедшими деньгами повалит — они же нам стеклянную проходную вместе с бетонным забором снесут!
— Железный порядок по внешнему периметру обеспечат крепкие люди Губы, — я многозначительно взглянул на авторитета. — Вова, твои парни встают в жесткое физическое оцепление вместе с ВОХРом. Но запомни главное: никакой бычьей грубости, цепей и мата! Вежливо, культурно, по цепочке. Вы — секьюрити элитного казино, а не вышибалы в пивной. Формируем строгую, контролируемую очередь. Каждому счастливому покупателю на выходе — пробитый кассовый чек, именной талон с голографической печатью завода и железобетонная гарантия на два года. Все должно быть на высшем уровне. Сервис продает не хуже самого товара.
— Сделаем красиво, Виктор Сергеевич! — резво гаркнул Губа, туша сигарету. — Мои пацаны будут стоять ровно, как кремлевский караул! Муха без билета не пролетит!
Мой план сработал с безжалостной, часовой точностью.
Уже к семи часам утра пятницы, за два часа до официального открытия, перед коваными воротами завода «ТехМаш» собралась внушительная, гудящая толпа. Человек шестьсот, не меньше, и люди продолжали прибывать. Вброшенный на рынках слух о «запретной секретной немецко-японской партии для Обкома» с молниеносной скоростью лесного пожара облетел весь город-миллионник.
На просторную бетонную площадку у проходной съезжался специфический, платежеспособный контингент со всех районов: набитые теневыми деньгами цеховики в кожаных куртках, первые легальные кооператоры в «варенках», наглые фарцовщики с пухлыми прессованными пачками купюр в барсетках, ушлые студенты-физики из Академгородка и солидные номенклатурные дяденьки из областных ведомств, стыдливо припарковавшие свои черные «Волги» за углом.
Ровно в девять ноль-ноль утра из гигантских концертных колонок, установленных на крыше стеклянного павильона, в идеальном, кристально чистом качестве с пробирающими до печенок глубокими басами ударил задорный, гипнотический ритм хита You’re a Woman группы Bad Boys Blue.
Звук был настолько объемным, сочным, лишенным малейшего фона и мощным, что огромная, искушенная толпа на площади буквально, физически ахнула и подалась вперед. Ни один убогий советский бытовой магнитофон, продававшийся в госмагазинах, и близко не давал такой фантастической акустической картинки на открытом воздухе.
— Матерь божья! — восторженно заорал какой-то усатый, солидный мужик в импортном плаще, яростно расталкивая толпу локтями и пробиваясь к открытому окошку кассы. — Это же чистокровный «японец»! Братцы, вы послушайте, как чисто низы берет! Смотри, как индикаторы лупят! Давай сразу два комплекта, дочка! Наличными, не глядя плачу! Сверху накину!
— Гражданин! Строго по правилам! Не больше одного аппарата в одни руки! — вежливо, но непреклонно, железным блоком останавливал его крепыш из структуры Губы, одетый в строгий импортный спортивный костюм. — Соблюдаем порядок и очередь, уважаемые граждане покупатели! Не давимся! Техники физически хватит не всем, экспортная партия строго лимитирована руководством! Задним не занимать!
Эти сакральные, триггерные для советского человека слова — «техники хватит не всем, больше одного не давать» — подействовали на толпу как канистра высокооктанового бензина, щедро вылитая в тлеющий пионерский костер.
Начался настоящий, неконтролируемый, первобытный дефицитный психоз.
Плотная очередь за «ТехМашем-101» мгновенно вытянулась змеей вдоль всей заводской аллеи на полкилометра, намертво перекрыв движение троллейбусов. Вполне интеллигентные с виду люди судорожно, трясущимися руками пересчитывали пачки красных сторублевок и зеленых пятидесятирублевок, с боем занимали места, ожесточенно записывали номера очереди на потных ладонях химическим карандашом, дрались за место поближе к кассе и наотрез отказывались уходить без заветного тяжелого черного корпуса.