— А чего мне с ним знакомиться? — надменно фыркнул Казанцев, откидываясь в кресле. — Классический советский оборонный гигант. Здания, цеха, станочный парк, оборотные средства, гигантская земля в черте города. Мы все это дистанционно оценили в пятьдесят миллионов рублей по остаточной стоимости. Берем оптом.
— В пятьдесят миллионов? — я тихо, со вкусом расхохотался, издевательски утирая платком мнимую слезу. — Боже мой, какие трогательные, девственно чистые московские фантазии! Николай Петрович!
Шевцов, боязливо и потно ждавший у приоткрытой двери, резво, как ужаленный, подскочил к моему столу.
— Слушаю, Виктор Сергеевич!
— Принеси-ка нашему наивному столичному инвестору папку из сейфа. Ту самую. «Спецучет Объекта № 4». Пора снять розовые очки и заглянуть в реальное, радиоактивное нутро нашего предприятия.
Спустя ровно две минуты на стол перед опешившим Казанцевым с глухим стуком легла пухлая, затертая на углах папка из плотного, пожелтевшего от времени серого картона. На ней красовался грозный, тяжелый сургучный штемпель, суровая шнуровка и перечеркивающая диагональная красная полоса: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Особый технологический риск. Минсредмаш СССР. Хранить вечно».
— Это что еще за пыльная макулатура? При чем тут секретность? — брезгливо нахмурился московский рейдер, не решаясь дотронуться до папки.
— Это не макулатура, Игнат Святославович. Это ваш финансовый приговор, — я резко подался вперед, тяжело опираясь локтями о стол и понизив голос до заговорщицкого, леденящего кровь полушепота. — Это — официальное закрытое экспертное заключение Военно-промышленной комиссии и Министерства среднего машиностроения СССР от тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Вы ведь, когда свой бумажный холдинг в Москве регистрировали, не учли один маленький, но фатальный нюанс. В пятидесятые годы наш «ТехМаш» был не просто заводом трансформаторов. Он был закрытой, номерной испытательной базой.
— Испытательной базой чего? — Казанцев напрягся.
— Базой для секретных ресурсных испытаний радиоактивных изоляционных материалов для первых советских атомных подводных лодок. Проект «Тайфун». Слышали? — жестко, чеканя слова, выложил я свой козырь.
Казанцев замер как статуя. Его водянистые, надменные глазки мгновенно сузились, щеки дрогнули, а сытые юристы за спиной неуверенно переглянулись с невольным, липким напряжением. В воздухе отчетливо запахло страхом.
— Каких еще… радиационных материалов?.. — неуверенно пробормотал столичный гость, его голос дал петуха.
— Самых что ни на есть жестко фонящих, Игнат Святославович. Оружейных, изотопных, — с глубоким, трагическим огорчением выдохнул я. — Весь четвертый и шестой цеха завода стоят прямо, в десяти метрах над гигантским подпольным бетонным могильником высокоактивных жидких отходов Бериллиево-Ториевой группы. В пятьдесят седьмом году там, на нижнем горизонте, произошла закрытая микроавария. Могильник наглухо замуровали в свинцово-бетонный саркофаг на глубине двадцати метров. По всем советским нормам радиационной безопасности весь наш завод должен был подлежать полной дезактивации, сносу и заливке бетоном еще в восемьдесят пятом году!
— Что за антинаучный бред вы несете⁈ Какая радиация⁈ — истерично вскочил один из московских юристов, брызгая слюной и хватаясь за галстук. — Завод же работает на полную мощность! Тут тысячи людей по территории ходят! Мы сами видели!
— Работает исключительно потому, что мы на свой страх и риск, по ночам, каждые три месяца проводим экстренную локальную откачку тяжелого радиоактивного конденсата из подземных бункеров в отстойники! Иначе весь район вымрет! — убедительно, с пафосом настоящего, обреченного драматурга отрезал я, хлопнув ладонью по секретной папке. — На скрытом балансе завода мертвым, токсичным грузом висит колоссальный экологический долг перед Министерством обороны — тридцать пять миллионов полновесных рублей на утилизацию! И плюс недавнее закрытое решение Областного суда по будущей компенсации лучевых рисков рабочим — еще двадцать миллионов живыми деньгами!
Казанцев бледнел прямо на глазах, приобретая оттенок старого пергамента. В августе девяносто первого года, на свежей памяти трагедии Чернобыля, тема лучевой болезни и скрытых радиоактивных могильников была для населения и бизнеса абсолютным, первобытным, парализующим кошмаром. Попасть при приватизации на объект с таким экологическим обременением на пятьдесят пять миллионов рублей означало для новоиспеченного акционерного общества не просто мгновенное финансовое банкротство. Это означало верную тюрьму, расследование КГБ об экоциде и громкий международный скандал.
— Вы… вы все врете, Крылов! Это наглый блеф! — прохрипел Казанцев, но холеные пальцы его, судорожно сжимавшие ручку крокодилового дипломата, заметно, предательски задрожали. — Вы специально на ходу этот дешевый провинциальный спектакль разыгрываете, чтобы не отдавать активы! Я не идиот!
— Вру⁈ Блефую⁈ — я предельно искренне, картинно возмутился, резко вставая из-за стола и раскидывая руки. — Игнат Святославович, да вы что! Да я счастьем лучусь, я Богу молюсь, что вы наконец-то приехали! Мы со всем трудовым коллективом уже полгода мечтаем легально спихнуть этот светящийся в темноте, смертельно опасный клоповник на баланс вашему богатому московскому холдингу! Берите! Забирайте все восемьдесят процентов прямо сейчас! И даже сто! Вместе со всеми многомиллионными долгами по дезактивации стронция, уголовной ответственностью и необходимостью срочного выселения трех близлежащих жилых кварталов из зоны поражения за ваш счет!
Я размахнулся и с силой, через весь полированный стол, агрессивно подвинул к нему его же рейдерский передаточный акт:
— Подписывайте, Казанцев! Подписывайте эту бумагу, ставьте печать немедленно! А я с чистой, незамутненной совестью умываю руки, сдаю вам ключи, увольняюсь и уезжаю жить в Сочи! Я устал светиться в темноте! Ручка у вас есть!
Московский рейдер застыл с совершенно стеклянными, парализованными глазами, вжавшись в кресло. Передаточный акт на пятьдесят миллионов прибыли, который он еще пять минут назад так сладострастно пытался мне высокомерно всучить, теперь казался ему листом раскаленного плутония. Билетом на эшафот. Юристы за его спиной вжались в стену.
— Я… я как председатель комиссии должен лично, визуально осмотреть четвертый цех и подземные коммуникации, — выдавил из себя Казанцев пересохшими губами, пытаясь вернуть себе хотя бы жалкие остатки твердости перед свитой. — С независимой инспекцией! И с нашими армейскими дозиметрами! Если вы врете…
— Да с превеликим, огромным удовольствием! Хоть сейчас! — с чарующей, пугающей улыбкой маньяка выкрикнул я. И обернулся к двери: — Семен Игоревич! Срочно вызывай из лаборатории профессора Штейна! Пусть берет комплект тяжелых свинцовых фартуков, защитные костюмы ОЗК и армейские радиометры! Выдайте москвичам бахилы! Ведем наших дорогих столичных гостей на экскурсию в фонящий подземный бункер номер два! Прямо к саркофагу!
Специальная психологическая операция под моим кодовым названием «Радиационный спектакль», филигранно подготовленная мной и главным инженером всего за три часа до приезда москвичей, развернулась в глубоких, сырых подвалах старого Седьмого цеха с поистине голливудским размахом.
В свое время, в параноидальные пятидесятые годы Холодной войны, под цехами «ТехМаша» действительно были выстроены гигантские, глубокие железобетонные бомбоубежища на случай ядерного удара. Никакой радиации, бериллия или отходов там, разумеется, не было и в помине — обычные, заброшенные, сырые бетонные катакомбы с массивными ржавыми гермодверями, капающей с потолка водой и сгнившими деревянными стеллажами для сухпайков.
Но сегодня вечером эти катакомбы выглядели как идеальные, жуткие декорации к фильмам о чернобыльском апокалипсисе. Мы постарались на славу.
Профессор Штейн, наглухо запакованный в тяжелый, душный желтый прорезиненный костюм химической защиты «ОЗК» и натянувший уродливый армейский противогаз с длинным гофрированным хоботом, суетливо копошился у массивных, облезлых стальных дверей бункера. В толстых резиновых перчатках ученый бережно, как гранату, держал тяжелый армейский геологоразведочный радиометр ДП-5В с длинной штангой.