— Какое производство⁈ Какая работа⁈ — истерично всплеснул руками Голощапов, и на его лбу выступила испарина. — Мне звонили из Управления! Все операции с муниципальным имуществом, все аукционы строго заморожены до особых, письменных распоряжений ГКЧП! Страна на военном положении!
— А вы лично эти распоряжения видели, Василий Порфирьевич? С мокрой печатью? — с чарующей, неотразимой и пугающей улыбкой прищурился я, выдыхая струйку дыма прямо в центр стола. — Вам шифротелеграмма с личной подписью Янаева пришла? Или, может, танки Ельцина уже стоят под окнами вашего кабинета в исполкоме и целятся в окно?
Голощапов судорожно сглотнул, вытирая липкий пот со лба.
— Н-нет… Ничего не приходило… Связи с Москвой третьи сутки нет. Только телевизор. Мы отрезаны.
— Вот именно, Василий Порфирьевич! — я резко подался вперед, опираясь локтями о полировку и понизив голос до жесткого, гипнотизирующего полушепота следователя. — Никаких внятных распоряжений нет. А завтра или послезавтра ситуация обязательно разрядится. И кто-то из победителей в Москве непременно, жестко спросит: а чем конкретно занимался заместитель председателя Новосибирского Горисполкома товарищ Голощапов в эти решающие, судьбоносные дни для Родины? Испуганно сидел под столом и трусливо саботировал работу крупнейшего оборонного завода Сибири⁈
Зампред бледнел прямо на глазах, приобретая цвет старого пергамента. Моя психологическая ловушка, расставленная на страхе чиновника перед ответственностью, захлопнулась с идеальной, хирургической точностью.
— Я… я не саботировал! Я ждал инструкций! — зазаикался чиновник.
— А чтобы доказательства вашей героической преданности сибирской промышленности были железобетонными для любой новой власти, — я щелкнул замком портфеля и выложил на стол три плотных бланка с готовыми юридическими текстами и синими печатями нашего предприятия, — вы прямо сейчас, своей рукой, подписываете вот эти акты. И мы расходимся.
Голощапов с дрожью в пальцах взял документы, водрузил на нос очки и вчитался в текст. Его глаза полезли на лоб:
— Долгосрочная аренда на сорок девять лет пятидесяти гектаров лучшей промышленной земли вокруг «ТехМаша»… С правом прямого, безусловного выкупа по фиксированной балансовой госцене восемьдесят девятого года⁈ Передача на баланс нашего завода пяти капитальных складских терминалов станции «Новосибирск-Южная»⁈ С нулевой ставкой аренды⁈ Виктор Сергеевич… Да вы с ума сошли! Это же львиная доля городского стратегического резерва! Я сяду за это!
— Это не резерв, Василий Порфирьевич, — отсек я с холодной, хирургической практичностью. — Это пустующие, заброшенные базы, которые без нашей охраны и ухода через месяц растащат по кирпичику ушлые кооператоры и бандиты. А в этих документах стоит пятничное, вчерашнее число. Семнадцатое августа! До всех событий в Москве! Абсолютно законная сделка.
Я пододвинул к нему свою тяжелую золотую ручку Parker, словно это был скальпель:
— Подписывайте, Василий Порфирьевич. Это ваш страховой полис. Если победит ГКЧП и коммунисты — вы гордо отчитаетесь, что смело передали городскую землю военному оборонному заводу под расширение выпуска техники для нужд армии. Если победит Ельцин и демократы — я лично, как генеральный директор независимого АОЗТ, подпишу вам любую бумагу, что вы грудью стояли за рыночную реформу, отбивались от путчистов и поддерживали частный сектор! В любом раскладе вы остаетесь чистеньким, при своей высокой должности и с моим конвертом в кармане.
Голощапов смотрел на меня с немым, священным трепетом. В его запуганных чиновничьих мозгах эта простая, циничная логика казалась гениальным, абсолютно непробиваемым спасательным кругом в бурлящем, кровавом океане политической неизвестности. Я продавал ему алиби на все случаи жизни.
— А… а региональные налоговые льготы в этом акте? — почти беззвучно пробормотал он, занеся золотое перо над бумагами. Рука его ходила ходуном.
— И освобождение от городского налога на имущество и землю на ближайшие три года тоже подписывайте, — озорно, по-акульи улыбнулся я. — Гулять так гулять, Василий Порфирьевич! Считайте это вашей инвестицией в безопасность.
Пальцы зампреда нервно задрожали, и тяжелый золотой оттиск с его размашистой, безотзывной подписью легализовал все три постановления.
Пятьдесят гектаров сумасшедше дорогой сибирской промышленной земли, лучшие складские терминалы у железной дороги и абсолютная налоговая свобода перешли под полный, законный контроль «ТехМаша» всего за десять минут бескровной, виртуозной кабинетной дуэли!
К двум часам дня наш победный, безжалостный марш по парализованным ведомствам города набрал поистине ураганный темп.
Пока растерянное областное руководство пряталось по загородным дачам, глушило водку и судорожно ждало новостей из столицы по телевизору, мы с побледневшим от моей наглости Шевцовым на служебной «Волге» промчались ураганом через Областное управление железных дорог, Лесхоз и Территориальное управление Госимущества.
Везде сценарий повторялся с жестокой точностью до запятой. Перепуганные насмерть советские чиновники, услышав от уверенного, холеного и абсолютно невозмутимого директора «ТехМаша» политические расклады по их собственному алиби и спасению, с радостью, крестясь, ставили гербовые печати на любые предложенные мною документы задним числом.
За три часа мы официально, юридически чисто оформили в неотчуждаемую собственность завода два гигантских ведомственных рабочих общежития, десятки километров подъездных железнодорожных путей, гигантскую столовую на триста мест и прилегающий к заводу парковый лесной массив. То, на что в обычное, мирное советское время ушли бы десятилетия изматывающей бюрократической переписки, кучи взяток, унижений и бесконечных согласований в московских министерствах, решалось сейчас за десять минут грамотного, циничного психологического нажима на инстинкт самосохранения!
Однако к трем часам дня ситуация на улицах раскаленного Новосибирска начала принимать опасный, неконтролируемый поворот.
Возле монументального здания Обкома партии на Красном проспекте собрался стихийный, яростный митинг. Около тысячи человек — радикальные студенты, демократические активисты, возмущенная интеллигенция из Академгородка — скандировали антигкчпистские лозунги и жгли портреты. С другой стороны улицы, бряцая щитами, уже хмуро выстраивались плотные оцепления милиции и внутренние войска. В воздухе отчетливо пахло первой серьезной кровью и массовыми беспорядками.
В этот момент к нашей служебной «Волге», припаркованной у сквера, быстрым шагом подошел человек в длинном кожаном плаще.
Владимир Губанов — авторитет Губа. Лицо у него было хмурым, напряженным, а за спиной плотной стеной маячили двое спортивных крепышей с недвусмысленно оттопыренными полами курток.
— Виктор Сергеевич, — тихо, сквозь зубы позвал Губа, опираясь локтями на крышу машины и заглядывая в открытое окно. — Перетереть надо срочно. Напряг в городе конкретный пошел. Беспредел начинается.
Я неторопливо вышел из машины, привычным щелчком прикуривая сигарету:
— Что стряслось, Володя? У нас логистика встала?
— Этот гнида Вольфсон и его брокерские шестерки активизировались, — вполголоса, зло проговорил авторитет, оглядываясь. — Пользуясь тем, что вся городская милиция у митингов дежурит, они подтянули тридцать отмороженных быков из Первомайской ОПГ. Стволами обзавелись. Хотят прямо сейчас силовым путем занять наши складские терминалы на станции «Новосибирск-Главный». Говорят, пока в Москве неразбериха и безвластие — они внаглую отнимут у нас эшелоны с металлом и медью, а потом хрен кто в этом бардаке докажет, чьё это было имущество! Нахрапом берут.
Я чуть прищурился. В моих глазах вспыхнул ледяной, опасный, расчетливый огонь хищника.
— Решили под политический шум ГКЧП банальным грабежом заняться? Мародеры? — очень тихо, с угрозой спросил я.