Цех настороженно загудел, ловя каждое мое слово. Рабочие ждали, как ответит Хозяин.
— Так вот, давайте с вами по-мужицки, без лозунгов, на пальцах посчитаем экономику, — я по-дружески, но жестко положил тяжелую ладонь на плечо Коробова. Да так, что тот пискнул и невольно присел под весом моей кисти. — Предположим, я поддаюсь на эту провокацию. Прямо сегодня мы закрываем счета завода. Выгребаем из кассы весь валютный запас до цента и раздаем каждому из трех тысяч рабочих по тысяче баксов. Ура, товарищи, праздник, все богаты! А теперь ответьте мне: что произойдет второго января⁈
В огромном цеху повисла абсолютная, звенящая тишина. Слышно было только мерное гудение трансформаторов под потолком.
— А я вам скажу, что произойдет, потому что этот балабол вам правды не скажет! — отчеканил я, рубя воздух свободной рукой. — Второй день нового года принесет правительственный отпуск цен по всей стране! Государственных расценок больше не будет! Булка хлеба будет стоить не пятьдесят копеек, а пятьдесят рублей! А потом — и все пятьсот! Литр молока — двести! Вы прожрете и пропьете эту свою «честно поделенную» тысячу долларов на рынке за полтора месяца! А дальше что?
Я обвел толпу жестким, сканирующим взглядом, встречаясь глазами с мастерами.
— А дальше — завод встанет намертво! Потому что у нас не останется ни цента оборотных средств на закупку медного проката в Свердловске! Не будет бартерного фонда на кокс из Кузбасса! Не на что будет купить микросхемы в Академгородке! Мы сорвем все контракты! Вы останетесь у разбитого корыта: в холодных, пустых цехах, у ржавеющих станков, без работы и без малейшего шанса прокормить свои семьи! И пойдете на мороз торговать с картонок собственными штанами! Вот что предлагает вам этот человек! Вы этого хотите⁈ Пустить под нож курицу, несущую золотые яйца⁈
Рабочие в передних рядах хмуро переглянулись. Логика выживания дошла до них мгновенно. Захар Степанчук — могучий бригадир третьей линии с руками кузнеца — вышагнул вперед:
— А ведь Сергеич дело говорит, мужики! Если оборотку с завода выдернем — мы ж весной всем скопом зубы на полку положим! Конвейер встанет!
— А теперь давайте спросим этого защитника угнетенных! — я рывком развернул Коробова к себе за лацканы его грязного пальто и заглянул в его бегающие, перепуганные глазки. — Ты сам-то, милый человек, на каком станке на нашем заводе сегодня смену отпахал? Сколько магнитол своими руками собрал, чтобы чужие деньги делить? Какую норму выдал?
Коробов побледнел и засуетился, пытаясь вырваться из моего железного захвата:
— Я… я освобожденный профсоюзный лидер! Я представитель демократической общественности! Я защищаю ваши права от номенклатуры! Пустите!
— Ты не права защищаешь, ты дешевый саботажник, тунеядец и провокатор! — рявкнул я на весь пролет. — Ты приехал на наш работающий завод, чтобы сорвать выполнение государственного сверхплана! Чтобы стравить людей и лишить наших рабочих тринадцатой зарплаты и новогодних премий, на которые они честно пахали весь декабрь! Тебе нужен бунт, чтобы сделать себе имя!
Я брезгливо отшвырнул активиста в сторону, вытащил из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт с синими печатями и высоко поднял его над головой:
— Вот здесь — утвержденная мной финансовая ведомость! Завтра каждый, слышите, каждый рабочий «ТехМаша», отработавший месяц без брака и пьянства, получает специальную премию за декабрь! По тысяче рублей чистыми! Плюс к этому — новогодний паек на каждую семью из наших спецрезервов: пять килограммов отборного алтайского мяса, банка камчатской икры, палка сырокопченой колбасы, вологодское масло, мешок сахара и пакет дефицитных абхазских мандаринов для ваших детей! Бесплатно! За счет нашего капиталистического завода! Потому что мы эту валюту заработали и пустили в дело! Мы своих не бросаем!
Цех на долю секунды замер, переваривая масштаб услышанного. А в следующую секунду бетонная коробка здания буквально содрогнулась от оглушительного, яростного и радостного первобытного рева!
— Ура-а-а!!
— Вот это по-нашему! Вот это директор! Сергеич — кремень!
— Икра! Мандарины детям привез! Мужики, слыхали⁈ Да я за этот завод порву кого угодно!
— А этого столичного балабола — с поддона долой! Гнать в шею гниду!
Степанчук в два широких шага взлетел на штабель, сгреб визжащего Коробова за шиворот своей огромной, промасленной лапищей и, как паршивого котенка, сдернул его вниз.
— Вали отсюда, шестерка московская, пока ноги целы! — зарычал бригадир, от души придавая активисту ускорение тяжелым рабочим ботинком под зад. — Попробуй еще раз на нашу территорию сунуться со своими митингами — мы тебя в гальванической ванне с кислотой искупаем!
Несостоявшийся революционер, теряя на ходу шарф, под гомерический хохот, свист и улюлюканье сотен суровых мужиков позорно рванул к выходу из цеха, поскользнувшись и рухнув коленями прямо в мазутную лужу.
Я царственным жестом поднял руку, мгновенно успокаивая бушующую толпу:
— Мужики! Завтра — тридцатое декабря! Завод работает в укороченном режиме, до шестнадцати ноль-ноль! А в пять вечера я жду всех на нашей центральной заводской площади! Будем праздновать первый Новый Год нашего собственного, независимого Акционерного Общества «ТехМаш»!
— Да здравствует Крылов!
— Завод — наш!
— По местам, пацаны, план горит! Время — деньги!
Рабочие с небывалым азартом и ликованием бросились к своим рабочим местам. Станочный конвейер загудел с новой, сокрушительной силой — силой людей, которые поняли, что работают на себя.
Елена Романова подошла ко мне вплотную. Осторожно, будто смахивая невидимую пылинку с лацкана моего пиджака, она тихо, с нескрываемым, глубоким восхищением шепнула:
— Вы дьявольский гроссмейстер, Виктор. Вы разгромили их политический популизм за три минуты простой, грубой человеческой прагматикой.
— Прагматикой и сытым желудком, Лена, — усмехнулся я, щелчком отправляя окурок в урну. — Людям, у которых рухнула страна, давно не нужны абстрактные лозунги про демократию. В эпоху перемен им нужна железобетонная уверенность в том, что завтра их дети будут сыты. И тот, кто даст им эту уверенность, станет для них царем и богом.
Тридцатое декабря. Семнадцать часов ноль-ноль.
Центральная площадь завода «ТехМаш» стараниями Петровича и завхозов превратилась в настоящую, бьющую через край сибирскую новогоднюю сказку. В то время как за бетонным забором умирала советская эпоха, здесь рождалась корпоративная империя.
В самом центре заснеженной площади возвышалась исполинская, переливающаяся тысячами цветных дефицитных ламп ель. Вокруг нее правильным квадратом выстроились длинные ряды крытых армейских грузовиков. С их бортов румяные заводские кассиры и крепкие парни из ВОХРа деловито выдавали рабочим и их женам плотные, невероятно тяжелые картонные коробки с продовольствием.
В морозном воздухе висел невероятный для голодного 1991 года аромат: густой запах хвои, жареных на мангалах шашлыков, свежей сдобы и бензина. Из мощных концертных колонок, выставленных прямо из окон заводоуправления, на весь промышленный район гремели веселые новогодние хиты и шлягеры группы «Комбинация».
На праздничной сцене, наскоро сколоченной у парадного крыльца и украшенной кумачом, стояла вся верхушка нашей новоиспеченной корпоративной монополии.
Я — в распахнутом черном кашемировом пальто с дорогим каракулевым воротником. Рядом Елена Романова в ослепительной пушистой беличьей шубке. Потапов, расчувствовавшийся профессор Штейн, сияющий Шевцов, торжественный майор Петрович при параде и хмуро улыбающийся Губа, чьи парни сейчас незаметно, но жестко контролировали периметр.
Перед сценой колыхалось море людей — более четырех тысяч человек. Практически весь коллектив гиганта с женами, смеющимися детьми и приглашенными стариками-ветеранами труда.
Я подошел к стойке микрофона. На многотысячной площади мгновенно, по одному властному взмаху моей руки, установилась звенящая, почти религиозная тишина.