— Дорогие заводчане! Друзья! Коллеги! — мой глубокий баритон мощными волнами раскатывался над площадью, эхом отражаясь от монументальных кирпичных стен. — Уходящий год был самым тяжелым, переломным и страшным в новейшей истории нашей страны. На наших глазах рушились старые союзы, останавливались заводы-гиганты, пустели полки в магазинах, обесценивались деньги. Но мы с вами не поддались панике! Мы не стали скулить и ждать милости и подачек от разваливающегося, парализованного государства! Мы взяли судьбу завода в свои собственные мозолистые руки!
Площадь ответила слитным, могучим, одобряющим гулом, от которого дрогнул снег на ветвях елей!
— За эти короткие семь месяцев, — продолжал я, оглядывая тысячи родных, преданных и, главное, сытых лиц, смотревших на меня с искренней надеждой и верой, — мы с вами вытащили предприятие со дна! Мы погасили все старые долги! Мы запустили новые, не имеющие аналогов высокотехнологичные линии! Наш стереокомплекс завоевал всю Сибирь! Мы выбили для себя сырье и выкупили эту землю, станки и логистику! И сегодня «ТехМаш» — это не просто умирающее государственное предприятие. Это наше общее, закрытое от чужаков Акционерное Общество! Наша независимая, богатая и процветающая империя! И мы никому ее не отдадим!
— Ура-а-а-а!!! — раскатился над замерзающим Новосибирском многотысячный, потрясающий своей первобытной мощью рев победителей.
— А теперь — к приятному, ради чего мы все так упорно трудились! Праздничный распределительный аукцион! — скомандовал я, махнув рукой. — Семь новеньких, полученных по бартеру из Тольятти автомобилей «ВАЗ-2107», обретают своих полноправных хозяев среди лучших передовиков производства, мастеров и инженеров этого года! Вручаем ключи!
Под оглушительные овации, радостные крики и ослепительные вспышки фотоаппаратов местной прессы на сцену потянулись люди. Смущенный гигант Степанчук, наладчики из шестого цеха, пара молодых дерзких гениев-схемотехников из КБ Штейна… Получить новенькую «семерку» в конце девяносто первого года было равносильно выигрышу в космическую лотерею. Люди плакали, сжимая в руках ключи от машин, которые в рухнувшей стране стоили целое состояние.
А затем началась беспрецедентная массовая выдача предновогодних дивидендов и пайков. Каждая семья заводчанина уходила с площади, тяжело сгибаясь под тяжестью коробок с дефицитными продуктами, сжимая в карманах пухлые премиальные конверты с деньгами и унося в душе ощущение абсолютной, железобетонной защищенности.
В то время как весь остальный, огромный и растерянный Советский Союз с ужасом погружался во мрак страха перед январской катастрофой, люди корпорации «ТехМаш» вступали в новый, тысяча девятьсот девяносто второй год безоговорочными триумфаторами.
Тридцать первое декабря. Двадцать три часа пятьдесят минут.
За десять минут до того, как стрелки часов окончательно перечеркнут советскую эпоху, мы с Еленой Романовой поднялись на плоскую, очищенную от снега крышу главного корпуса заводоуправления.
Далеко внизу, погруженный в глубокие, колючие сибирские снега, покоился огромный, тяжело дышащий мегаполис. В темных окнах типовых панельных многоэтажек тускло горели редкие, тревожные огоньки. Над городом висела холодная, напряженная тишина — тишина страны, затаившей дыхание перед ударом.
А прямо под нашими ногами раскинулась гигантская, сверкающая огнями территория моего завода. В длинных цехах мерно, давая тепло, горели дежурные желтые огни, над трубой котельной ровно поднимался густой белый дым, а на пустой площади у наряженной ели уютно переливалась дорогая гирлянда. Это был наш бастион. Остров тепла, света и силы посреди океана разрухи.
Я стоял у самого края бетонного парапета в расстегнутом пальто, не чувствуя мороза, и держал в руке тонкий хрустальный бокал с играющим золотыми пузырьками коллекционным французским шампанским «Вдова Клико».
Елена плавно, почти бесшумно подошла ко мне со спины. Она скользнула руками под мое пальто, нежно обняла за талию и прижалась прохладной щекой к моей спине. На ней было роскошное, облегающее вечернее платье из черного бархата, едва скрытое под легкой меховой накидкой. От нее пахло морозом и сладкими, дурманящими духами.
— О чем ты думаешь, Виктор? — тихо, с интимной нежностью шепнула она, глядя на засыпающий, замерзающий город.
— Я думаю о том, Лена, что мы с тобой разыграли идеальную дебютную шахматную партию, — с легкой, довольной и хищной полуулыбкой ответил я. Свободной рукой я достал из кармана сигарету и щелкнул верной золотой зажигалкой. — В мае уходящего года этот завод был полумертвым, гниющим трупом с тридцатимиллионными долгами, бастующими маргиналами и вороватым партийным руководством в креслах. А сегодня… Сегодня это незаменимая, неприступная корпоративная крепость. Мы монополизировали лучшие ресурсы, создали передовые технологии и скупили умы лучших людей этого края. Мы создали инструмент абсолютной власти.
— Завтра начнется девяносто второй год, Витя, — чуть тревожно, с легкой дрожью предвкушения произнесла Елена, поднимая на меня свои бездонные серо-зеленые глаза. — Начнется дикий, кровавый капитализм. Ваучерная приватизация имени товарища Чубайса, малиновые пиджаки, стрельба на улицах, гиперинфляция. Начнется беспощадная бойня за крупные активы. Ставки взлетят до небес. Нас попытаются сожрать.
— Пускай только попробуют, милая, — я тихо, искренне и раскатисто рассмеялся. Мой смех подхватил ледяной ветер и унес в темноту. — Пусть столичные мальчики-реформаторы, чиновники, уличные бандиты и красные директора пробуют обломать свои гнилые зубы о наши бетонные стены. Мы готовы к любому шторму. Более того — мы этот шторм оседлаем. Мы научились побеждать по своим правилам. И мы заберем всё, до чего сможем дотянуться.
В этот самый момент в кабинете этажом ниже громко, торжественно, пробиваясь сквозь радиоэфир из столицы, ударили куранты, знаменуя окончательный уход советской эпохи и рождение первого января тысяча девятьсот девяносто второго года. Рубикон был перейден. Настало время хищников.
Со стороны заводского стадиона, по команде Петровича, в черное, бархатное зимнее небо один за другим с оглушительным, пушечным радостным треском рванули заряды мощного импортного фейерверка. Они распускались над заснеженными крышами огненными хризантемами, окрашивая территорию «ТехМаша» и лицо Елены в багровые, золотые и изумрудные тона триумфа Империи.
Я развернулся к Елене. Властно обнял её за стройную талию, притянул вплотную к себе и коснулся её прохладных, чувственных губ долгим, собственническим и страстным поцелуем, в котором смешались вкус дорогого вина и морозного адреналина.
Она ответила со всей сдерживаемой ранее страстью, обхватив руками мою шею.
— С Новым годом, Елена Станиславовна, — прошептал я, нехотя отстранившись и глядя в ее блестящие глаза. — С первым годом нашей новой корпоративной Эры.
— С Новым годом, мой Директор, — с лукавой, чарующей и абсолютно покорной улыбкой ответила она.
Я поднял хрустальный бокал, салютуя расцвеченному вспышками небу, сделал глоток обжигающе-ледяного искристого вина, глубоко затянулся сигаретой и смело, с предвкушением матерого хищника, взглянул на распахнувшийся перед нами дикий, опасный, но такой манящий новый мир больших возможностей.
Игра только начиналась.
Глава 13
Валюта имени Крылова и январский шок
Второе января тысяча девятьсот девяносто второго года обрушилось на Новосибирск лютым, пробирающим до костей сибирским морозом и ледяным обухом абсолютной, парализующей экономической паники.
Правительство Гайдара одним небрежным росчерком пера отпустило цены в свободное плавание. Такое незыблемое, священное для нескольких поколений понятие, как «государственная розничная цена», прекратило свое существование за одну долгую, страшную ночь. Страна, десятилетиями жившая в стабильных копейках, с криком шагнула в пропасть дикого капитализма.
Уже к обеду улицы заснеженной сибирской столицы напоминали декорации к фильму о стремительно наступающем конце света. В центральном гастрономе на Красном проспекте ценники на буханку серого хлеба переписывали трижды за утро: открылись по двенадцать рублей, к полудню цена взлетела до сорока, а к вечеру за кусок теста просили уже все семьдесят. За полусгнившую, заветренную «Докторскую» колбасу требовали полторы тысячи за килограмм. Старый советский рубль, еще вчера казавшийся надежным мерилом труда, превращался в сухую, никому не нужную бумажную труху прямо на глазах у миллионов растерянных, ограбленных государством людей.