— Бинго, Семён Игоревич! — отчеканил я, стряхивая пепел. — А чтобы получить эти наши чеки, сторонние граждане, ушлые кооператоры и целые заводы-смежники должны будут покупать их у нашего финансового отдела! За валюту, за медный провод, за ликвидный металлопрокат! Мы не просто спасаем коллектив. Этим шагом мы выкачиваем ликвидность из региона и замыкаем на «ТехМаш» всю розничную торговлю, теневую экономику и снабжение двух крупнейших районов Новосибирска! Мы становимся локальным Центробанком.
Шевцов смотрел на меня снизу вверх с таким выражением, словно перед ним восседал не просто тридцатилетний директор завода, а сам Мефистофель, решивший переписать законы макроэкономики под свои нужды.
— Виктор Сергеевич… — прохрипел зам по снабжению, вытирая пот со лба. — Вы не просто гений. Вы хищник.
— Я просто человек, который ненавидит терять свою законную прибыль, Коленька, — озорно подмигнул я. — А теперь — закончили лирику, за работу! Анна Семёновна, на типографию Седьмого цеха немедленно вводим режим особой секретности. Допуск только для ВОХР. Печатать первый транш — полмиллиона ресурсных единиц! Шевцов — у тебя сутки на то, чтобы набить павильоны продуктов до потолка. Завтра в восемь утра мы открываем новую финансовую эру Сибири!
Запуск «крыловок» произвёл в ледяном, парализованном шоком Новосибирске эффект разорвавшейся термоядерной бомбы.
Утро четвертого января началось с того, что перед новым заводским павильоном «ТехМаша» у центральной проходной собралась колоссальная, гудящая толпа — больше двух тысяч человек. В это время в городских государственных гастрономах пустые прилавки встречали редких покупателей лишь хамством продавщиц и дикими тысячными ценниками. А в павильоне Крылова через отмытые до кристального блеска витрины взорам изголодавшихся людей открывалось настоящее, немыслимое изобилие.
Ровные, налитые жиром туши свежей свинины, пудовые желтые круги отборного алтайского масла, горы коробок с чаем со слоном, пирамиды из чешской тушенки. А на отдельном стенде — блестящие черным пластиком корпуса наших плееров и магнитол.
Рабочие «ТехМаша», получившие накануне первые расчетные книжки с хрустящими изумрудными чеками, гордо проходили в павильон вне очереди, предъявляя охране спецпропуска. Они чувствовали себя новой элитой.
Когда старший слесарь третьей бригады Захар Степанчук, кряхтя, вышел из стеклянных дверей павильона с двумя огромными сумками, набитыми парным мясом, маслом и крупой, толпа горожан качнулась к нему с немым, священным трепетом.
— Слышь, батя! — подскочил к нему ушлый, вертлявый кооператор в кожаном турецком плаще и норковой формовке. Он лихорадочно тряс пачкой новеньких тысячных рублевых купюр. — Продай мясо! Отдам три цены наличкой прямо сейчас! Пять цен дам, у меня в ресторане банкет горит!
Степанчук тяжело остановился. С достоинством сибирского медведя поправил кроличью шапку, оглядел спекулянта с ног до головы, как назойливое насекомое, и смачно сплюнул в сугроб:
— Ты эти свои гайдаровские фантики сам жри с горчицей, коммерсант. Нам на «ТехМаше» за них теперь даже в сортир сходить западло. У нас «крыловка» — вот это деньги! Настоящие, твердые, мясные!
— Продай чеки! — взревел кооператор, хватая рабочего за рукав телогрейки. — Дам шесть тысяч деревянных за одну вашу зеленую бумажку! Десять тысяч дам!
— Руки убрал, — ледяным тоном отрезал Захар, поигрывая пудовым кулаком. — Нам семьям кушать надо, а не вашу макулатуру в альбомы собирать. Дорогу!
Слух о том, что на «ТехМаше» создана собственная, неподвластная гиперинфляции и правительственному безумию валютная система, обеспеченная реальной едой, облетел город со скоростью степного пожара.
Уже к вечеру пятницы «крыловки» стали самой желанной, надежной и стабильной ценностью в Новосибирске. Заводские чеки без вопросов принимали уличные торговцы, ими втихую расплачивались за услуги таксисты, а матерые валютчики на Гусинобродском вещевом рынке давали за одну изумрудную «ресурсную единицу» по восемь тысяч стремительно обесценивающихся рублей! Наша частная валюта в наглую вытесняла государственную.
Я наблюдал за этим триумфом частного капитала из окна своего кабинета, неспешно смакуя дорогой коньяк из пузатого бокала.
Рядом со мной, почти касаясь моего плеча, стояла Елена Станиславовна. Наша вице-президент выглядела восхитительно: строгий темно-васильковый костюм, подчеркивающий идеальную фигуру, безупречная осанка и лукавые, задорные искорки абсолютного превосходства в глубоких серо-зеленых глазах.
— Виктор, вы просто растоптали всю городскую торговую монополию, — с придыханием произнесла Елена, пригубив из своего бокала. — У меня источники в мэрии. Горисполком в полной, тотальной прострации. В их муниципальных распределителях продукты кончились еще вчера, федеральный центр денег не дает, народ на грани голодного бунта. А перед вашими павильонами люди готовы костры жечь и ночевать в очереди, лишь бы обменять рубли на наши векселя.
— Народ хочет не бунта, Леночка. Народ хочет предсказуемости и кусок жареного мяса на столе для своих детей, — с лёгкой, неотразимой улыбкой ответил я, по-хозяйски обнимая ее за стройную талию. — Мы дали им эту стабильность, когда государство их кинуло. И теперь весь город на уровне условных рефлексов знает: единственная реальная, суверенная сила в этом регионе — это холдинг «ТехМаш».
В этот момент селектор правительственной связи на моем столе зашелся истеричным, непрерывным треском.
— Виктор Сергеевич! — в голосе секретарши Лидочки прозвучали нотки нескрываемой паники. — Там… там делегация из Горисполкома! Сам Зампред Голощапов! С ним начальник Управления торговли и милиция! Ломятся в приемную без доклада, мандатами машут! Орут, что у них вопрос государственной безопасности!
Я довольно прищурился и аккуратно раздавил окурок в массивной пепельнице. Ловушка захлопнулась.
— Проси дорогих гостей, Лидочка. Сварите им кофе, — мурлыкнул я в интерком. — Пора принимать безоговорочную капитуляцию городской администрации.
Спустя полминуты тяжелые дубовые двери кабинета распахнулись.
В помещение буквально ввалился Василий Порфирьевич Голощапов. Зампред Горисполкома — еще недавно грозный, всесильный партийный бонза — за эти пять дней гиперинфляции постарел лет на десять. Его всегда сытое, холеное лицо стало землисто-серым, под глазами залегли черные мешки, а дорогое импортное пальто висело на его осунувшихся плечах, как на вешалке. За его спиной, втянув головы в плечи, жались двое дрожащих начальников муниципальных отделов.
— Крылов! — с порога сорвался на хриплый крик Голощапов, в ярости даже не думая снимать пыжиковую шапку. — Ты что тут устроил⁈ Ты что за государство в государстве сколотил⁈ Что это за самодеятельность с печатным станком⁈ В городе хлеба нет, больницы пустые, а у тебя рабочие тоннами мясо из частных павильонов тащат за какие-то фантики! Я тебя под прокурора подведу за сепаратизм!
Я даже не подумал подняться из-за стола. Лишь вальяжно, с грацией сытого леопарда, откинулся на спинку дорогого кресла, лениво крутя в длинных пальцах золотую зажигалку и рассматривая незваного гостя с холодным, уничтожающим прищуром.
— Сбавьте тон, Василий Порфирьевич, и снимите головной убор, — ровным, чеканным баритоном, от которого температура в кабинете упала на пару градусов, произнес я. — Вы находитесь на частной территории, в кабинете президента закрытого акционерного общества. Если вы пришли истерить и качать права — дверь прямо за вашей спиной. А в приемной дежурит наряд моей вооруженной охраны. Им ваш мандат до лампочки.
Голощапов поперхнулся воздухом, судорожно сглотнул. Мой ледяной тон сработал как пощечина. Он сорвал с головы шапку, скомкал ее в руках и тяжело осел на гостевой стул, вытирая пот с покрасневшего лба.
— Виктор Сергеевич… Да ты пойми меня по-человечески! — взмолился чиновник, полностью теряя свой аппаратный лоск. — В Горисполкоме катастрофа! Коллапс! Нам нечем кормить больных в стационарах, учителей, водителей снегоуборщиков! Казна пустая! Эти гайдаровские рубли теперь никому не нужны, поставщики из районов мясо и зерно отдавать отказываются наотрез! Нам завтра транспортную систему останавливать придется, город замерзнет!