В кабинет, словно бабочка, впорхнула Лидочка с подносом кофе, на котором лежал свежий, еще пахнущий краской номер московской газеты «Коммерсантъ».
— Виктор Сергеевич! Елена Станиславовна! — секретарша победно сияла, показывая на передовицу. — Смотрите скорее! В Москве огромная статья про нас вышла! Про наш «Новосибирский ваучерный феномен» на всю страну пишут! Аналитики в шоке! Вас там открыто называют «Сибирским королем приватизации»!
Я взял газету, бегло просмотрел кричащие заголовки столичных журналистов, недоумевающих, как провинциальный директор обвел вокруг пальца московских банкиров, и тихо, раскатисто и весело расхохотался.
— «Сибирский король», говоришь? Звучит лестно, — с лёгким, насмешливым прищуром повторил я, отбрасывая прессу на стол. — Но пускай пишут что хотят, Лидочка. Бумага все стерпит. Главное не титулы. Главное — что этот завод-гигант отныне и навсегда принадлежит только тем, кто на нем реально работает и кто умеет его защищать. И мне.
В этот момент в приоткрытую дверь заглянул майор Петрович, довольно приглаживая пышные седые усы:
— Докладываю, Виктор Сергеевич! Московский «РАФ» от проходной только что отбыл в сторону аэропорта. Поджали хвосты. Белосельский перед отъездом к моей будке КПП подходил. Просил передать, что вы… ну, в общем, гениальный, но совершенно беспредельный разбойник. И что он это просто так не оставит.
— На «ТехМаше» разбойников нет, Петрович, — озорно подмигнул я начальнику охраны, вставая из-за стола и застегивая пиджак. — На «ТехМаше» есть только эффективный коммерческий расчет и забота о людях.
Я неспешно подошел к панорамному окну. За толстым стеклом простирался яркий, ослепительно солнечный сибирский весенний день. Снег почти растаял, обнажая черный, умытый асфальт. Огромный комплекс завода «ТехМаш» мерно гудел на полную мощность, переливаясь тысячами солнечных зайчиков на стеклах цехов.
Третья арка нашего второго тома прошла с абсолютным, гроссмейстерским триумфом. Мы по правилам противника скупили ваучеры за копейки, превратив это в шоу, намертво сплотили вокруг себя рабочих, отдали обещанные квартиры лучшим людям и навсегда, стальной дверью, закрыли завод от любых внешних рейдерских посягательств со стороны государства и бандитов!
Я плавно обнял Елену Романову за стройную талию, притянул ее к себе, и наши губы слились в долгом, страстном и победном поцелуе со вкусом шампанского. Впереди нас ждал май девяносто второго года. Время выхода на европейские рынки, новые технологии, большие деньги и еще более грандиозные вершины!
Империя только начинала расправлять плечи.
Глава 16
Кремниевый шпионаж и шантаж голландцев
Май девяносто второго года выплеснулся на Новосибирск буйным, дурманящим цветением черемухи и сирени. Теплый весенний ветер окончательно прогнал остатки зимней серости, а над изумрудными верхушками вековых сосен Академгородка застыло прозрачное, бездонное синее небо. Город оживал, сбрасывая с себя оцепенение шоковой терапии.
Но внутри Седьмого цеха «ТехМаша» сейчас правила совершенно иная стихия.
Здесь царила стерильная, почти космическая чистота, недоступная пониманию большинства советских заводов. Мерно гудели ламинарные шкафы, тихо шелестели фильтры сверхтонкой очистки воздуха, отбрасывали блики белые кафельные стены и яркий, хирургически-бестеневой свет. Инженеры передвигались по залу в специальных белоснежных антистатических комбинезонах, бахилах и масках. Со стороны это напоминало элитную операционную бригаду, готовящуюся к пересадке сердца.
Я стоял за толстым кварцевым стеклом операторской комнаты, неторопливо потягивая крепкий черный кофе из тонкой фарфоровой чашки. На мне сидел безупречный темно-синий пиджак из легкой итальянской шерсти и идеально отглаженная сорочка с шелковым вишневым галстуком. Моя броня в этом стерильном мире технологий.
Рядом со мной, по ту сторону стекла, суетился профессор Аркадий Лазаревич Штейн.
Пожилой ученый в глухом защитном халате выглядел сейчас счастливым до безумия. С помощью стальных роботизированных манипуляторов из чрева ростовой вакуумной установки медленно, миллиметр за миллиметром, выдвигался ослепительно блестящий, с ровными зеркальными гранями тяжелый цилиндр.
— Посмотрите, Виктор Сергеевич! — голос Штейна в переговорном динамике подрагивал от настоящего мальчишеского восторга. — Вы только посмотрите на этого красавца! Чистота кристалла — девять девяток после запятой! Монокристаллический кремний с уникальной, идеальной кристаллической решеткой. Ни у американцев на предприятиях в их хваленой Кремниевой долине, ни у японцев из «Toshiba» прямо сейчас нет такой стабильной системы индукционного выращивания!
— Это означает, Аркадий Лазаревич, — с легкой, предвкушающей улыбкой уточнил я, делая глоток кофе, — что мы можем самостоятельно делать чипы любого уровня сложности?
— Мы можем делать топологию с разрешением в полтора микрона! — профессор через стекло вытер лоб тыльной стороной перчатки, тяжело дыша. — Наша новая плата управления для импульсных блоков и микроконтроллеров будет в четыре раза меньше лучших европейских аналогов! Вы понимаете? Это же настоящий технологический прорыв. Для нас, для завода, для всей страны!
Я удовлетворенно кивнул и выдохнул сизую струйку дыма от «Кэмел» прямо в мощную вытяжку операторской, внимательно рассматривая сверкающий кремниевый слиток.
В моей прошлой жизни опытного реструктуризатора из двухтысячных годов микроэлектроника заслуженно считалась «новой нефтью». Тот, кто владел суверенной технологией выращивания сверхчистых кристаллов и их литографией, контролировал мировой рынок — от автомобильных блоков управления до орбитальной космической связи.
Но именно в этот триумфальный момент моя до предела натренированная интуиция корпоративного хищника заставила обратить внимание на одну мелкую, едва уловимую, но фатальную деталь.
Возле стойки с контрольно-измерительной аппаратурой, в слепой зоне для Штейна, суетился молодой инженер Вадим Щукин. Парень двадцати пяти лет, исключительно талантливый выпускник НГУ, которого профессор три месяца назад с гордостью взял в свою элитную команду конструкторского бюро.
Сейчас Щукин заметно нервничал. Он переминался с ноги на ногу, постоянно бросая косые, вороватые взгляды то на технологический журнал режимов выращивания, то на свои наручные часы «Монтана». Его пальцы в тонких резиновых перчатках чуть заметно дрожали, когда он торопливо вставлял в дисковод отладочного стенда стандартную трехдюймовую дискету, копируя данные.
— Аркадий Лазаревич, — ровно произнес я, опершись на стальной поручень перед стеклом. — А кто у вас отвечает за архив температурных режимов и формулу легирования расплава?
— Так Вадим и отвечает, — беззаботно отозвался Штейн, проходя через воздушный шлюз из чистой зоны ко мне в операторскую. Он стянул маску, счастливо улыбаясь. — Перспективный парень, головастый, схватывает на лету. Правда, в последнее время какой-то рассеянный стал… Вчера вот после смены в лаборатории задержался на два часа. Сказал, что тестовые таблицы энтропии перепроверяет.
— После смены, говорите? Похвальное рвение, — я чуть прищурился, аккуратно выбивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Интересно. Очень интересно.
Спустя два часа в моем кабинете на втором этаже заводоуправления царила суровая, почти фронтовая закрытость. Двери были наглухо заперты, телефоны отключены.
За длинным полированным столом совещаний восседали вице-президент по правовым вопросам Елена Станиславовна Романова и начальник службы безопасности, хмурый майор Петрович.
— По вашему срочному поручению, Виктор Сергеевич, — Петрович деловито разложил на столе пухлый оперативный рапорт с десятком черно-белых фотографий. — Мы за этим Щукиным плотно наблюдали последние три дня. Парень явно живет не по средствам рядового инженера, даже с нашими высокими заводскими премиями. На прошлой неделе на Гусинобродском рынке купил с рук импортную кожаную куртку за восемьдесят тысяч рублей, а мадам своей золотое кольцо с бирюзой поднес. Гуляет широко. А вчера вечером у ресторана гостиницы «Сибирь» встречался с весьма интересным иностранцем.