Елена Романова подхватила верхний снимок, внимательно рассматривая его через элегантные очки в тонкой золотой оправе:
— Иностранец официально зарегистрирован в гостинице «Сибирь». Проживает по панамскому паспорту как гражданин Маартен Ван Хаутен. Однако по базам он проходит как топ-менеджер и доверенный представитель голландско-германского концерна «EuroTech Eindhoven». Концерн серьезный, занимается поставками технологического оборудования для микроэлектроники по всей Европе и тесно сотрудничает с их оборонкой.
— Голландцы, значит… — я мягко опустился в свое кожаное кресло, перекатывая в пальцах зажигалку. Металл приятно холодил кожу. — Наш сверхчистый сибирский кремний не дает покоя европейским акулам. Они прекрасно понимают: если «ТехМаш» самостоятельно выйдет на азиатский и российский рынки с новыми чипами, их жирные европейские контракты взлетят на воздух. Запахло миллиардами.
— Виктор, — Елена строгим, профессиональным жестом поправила лацкан своего темно-василькового пиджака. — Налицо стопроцентная уголовная статья за промышленный шпионаж, измену родине и разглашение коммерческой тайны в особо крупных размерах. Мы можем неофициально привлечь знакомых из РУБОПа и взять Щукина с поличным при передаче данных прямо сегодня вечером.
— Взять мелкую, испуганную шестеренку с поличным и банально сдать милиции, Елена? — я одарил ее своей самой хищной, озорной и расчетливой улыбкой, от которой у моих конкурентов обычно стыла кровь. — Это слишком скучно и совершенно убыточно. Мы потеряем массу драгоценного времени на допросы, поднимем ненужный шум в прессе, а хитрые голландцы просто открестятся от своего провалившегося агента. Залягут на дно и через полгода найдут другого.
— И что вы предлагаете, Виктор Сергеевич? Высшую меру в подвале? — мрачно прищурился майор Петрович, поглаживая кобуру.
— Я предлагаю превратить этот местечковый кремниевый шпионаж в грандиозный, красивый всеевропейский шантаж! — отчеканил я, поднимаясь из-за стола. Глаза мои горели ледяным азартом. — Мы подложим нашим голландским «партнерам» такой высокотехнологичный «троянский конь», после которого они приползут в Новосибирск на коленях. И сами, добровольно привезут нам то, что мы сейчас не можем купить легально ни за какие деньги в мире!
Ночь с четверга на пятницу. На часах — два ноль-ноль.
Седьмой цех «ТехМаша» тонул в глубокой, призрачной полутьме. Оборудование спало. Лишь над рабочим столом в изолированном кабинете профессора Штейна тускло горела одинокая настольная лампа под зеленым стеклянным абажуром.
Инженер Вадим Щукин, судорожно оглядываясь на каждый шорох и постоянно вытирая рукавом халата обильный холодный пот со лба, лихорадочно возился у распахнутой дверцы массивного огнеупорного сейфа. В его дрожащих, влажных руках покоился компактный, невероятно дорогой для советского человека японский фотоаппарат «Minolta».
Парень торопливо, сбивая дыхание, перелистывал секретную технологическую карту выращивания монокристаллов. Он щелкал объективом буквально каждые три секунды, фиксируя формулы, графики температур и состав примесей.
— Фотопленка «Kodak», чувствительность четыреста единиц… Отличный выбор для шпионажа, Вадим, — внезапно разрезал тишину кабинета мой глубокий, бархатный и абсолютно, смертельно спокойный баритон. — Только вот при таком тусклом ламповом освещении выдержку надо ставить минимум на одну шестидесятую секунды. Иначе графики легирования на снимках безвозвратно смажутся. Ван Хаутен будет недоволен.
Щукин от неожиданности дико, по-заячьи вскрикнул. Его пальцы разжались, и японский фотоаппарат с глухим стуком рухнул прямо на полированную поверхность стола.
В кабинете мгновенно вспыхнул ослепительно яркий верхний свет, ударивший по глазам.
Из плотной тени у двери неспешно вышли мы. Я — в своем безупречном финском костюме, со спокойствием удава. Елена Романова с толстой синей папкой, прижатой к груди. И майор Петрович, демонстративно поигрывающий тяжелым чехлом от автомата. За темными окнами кабинета сквозь стекло угадывались крепкие, недвусмысленные силуэты парней Губы, надежно перекрывших все пути к отступлению.
— В-Виктор Сергеевич… — жалко зазаикался Щукин. Ноги его не держали, он сполз коленями на паркет, судорожно пытаясь подобрать укатившийся фотоаппарат. — Я… я просто чертежи перепроверял… По личному заданию профессора! Исключительно для архива!
— Задание профессора, Вадим, выполняется в дневную смену. С оформлением допуска в первом отделе, — звонко, как удар судейского молотка, отчеканила Романова. Она брезгливо бросила на стол распечатки его телефонных разговоров и четкие снимки встреч у ресторана. — А ночная фотосъемка секретных оборонных технологических карт для мистера Вана Хаутена из Голландии — это от восьми до двенадцати лет лишения свободы. В колонии строгого режима. С полной конфискацией имущества вашей семьи.
Парень побледнел настолько стремительно, словно из него в одну секунду выкачали всю кровь. Он култышкой рухнул на стул, закрыв лицо измазанными в машинной смазке ладонями, и зарыдал в голос, раскачиваясь из стороны в сторону:
— Я не хотел… Клянусь, я не хотел! Они мне пятьдесят тысяч долларов пообещали! Сразу, наличными! И рабочую визу в Нидерланды! Сказали, что в Эйндховене на работу устроят в элитную лабораторию! У меня же мама тяжело больная, мне на операцию деньги нужны были! Бес попутал!
Я брезгливо поморщился. Предатели всегда оправдывают свою гнилую натуру больными родственниками или высокими идеалами.
Я опустился на край стола прямо перед плачущим инженером, неторопливо достал из пачки сигарету и щелкнул золотой зажигалкой. Запахло хорошим табаком.
— Пятьдесят тысяч долларов, значит… — я медленно выдохнул сизый дым в его сторону. — Забавно. Ван Хаутен оценил главный секрет нашего сибирского кремния в цену двух подержанных немецких «Мерседесов». А реальная рыночная стоимость этой технологии — десятки миллионов марок. Вы продешевили, Вадим.
Я наклонился к Щукину, жестко перехватив его за подбородок и заглянув в его перепуганные, мокрые от слез глаза:
— Слушай меня очень внимательно, Иуда. Повторять не буду. У тебя сейчас есть ровно два пути. Путь первый: Петрович прямо сейчас вызывает дежурный конвой РУБОПа. Завтра твое имя висит на заводской доске позора, мать от позора не переживет инфаркт, а ты уезжаешь сушить сухари в Искитимскую колонию. К уголовникам. Лет на десять.
Щукин судорожно затряс головой, цепляясь трясущимися руками за штанину моих брюк:
— Нет! Умоляю! Пожалуйста! Только не в тюрьму! Я все сделаю, Виктор Сергеевич! Отработаю! Сделайте со мной что хотите, только не ломайте жизнь!
— Путь второй, — я отстранился и улыбнулся своей самой обворожительной, хищной и ледяной улыбкой. — Ты берешь себя в руки и продолжаешь честно и преданно работать на щедрого мистера Вана Хаутена. Но передаешь ему на встрече не эти чертежи. А те, которые мы с профессором Штейном с любовью подготовим для него лично.
Операция, получившая кодовое название «Троянский Кристалл», была разработана нами с гениальным, иезуитским изяществом.
Профессор Штейн, скрипя зубами от возмущения на предателя, за три ночных часа полностью переписал технологическую матрицу охлаждения кремниевого расплава и изменил химический состав легирующих присадок. На бумаге новая формула выглядела безупречно. Более того, она казалась революционной, гениальной находкой — она математически доказывала снижение энергозатрат на выращивание кристалла на целых сорок процентов! Любой западный инженер, увидев это, запрыгал бы от радости.
Но в этой элегантной формуле содержалась одна крошечная, спрятанная в самой глубине измененной кристаллической решетки технологическая мина замедленного действия.
При подаче высокого промышленного напряжения на микрочип, выращенный по этой фальшивой схеме, в кремнии неизбежно возникал микроскопический термический резонанс. Через сорок восемь часов непрерывной работы под нагрузкой кристаллы лавинообразно покрывались сетью незаметных глазу микротрещин и полностью, безвозвратно выходили из строя. При этом они намертво выжигали всю дорогостоящую материнскую плату оборудования!