В пятницу вечером инженер Щукин, бледный как смерть и находящийся под полным, негласным визуальным контролем людей майора Петровича, встретился с куратором на пустынной набережной Оби. Он дрожащими руками передал нафаршированную «миной» пленку и дискеты Маартену Вану Хаутену.
Голландский промышленный разведчик, сияя от счастья и предвкушения миллионных бонусов, снисходительно отстегнул Щукину обещанный аванс в десять тысяч долларов мелкими купюрами. И первым же утренним спецрейсом «Люфтганзы» улетел из Новосибирска через Москву прямиком во Франкфурт, а оттуда — в Эйндховен.
А на «ТехМаше» началось великое, азартное и напряженное ожидание. Капкан захлопнулся. Оставалось ждать, когда жертва дернется.
Прошло ровно две долгие недели.
За это время наш завод успел в штатном режиме полностью закончить переоборудование первой сборочной линии, а КБ Штейна успешно передало в производство первую промышленную партию новых импульсных блоков на настоящем, чистом кремнии.
Во вторник, в одиннадцать часов вечера, когда я еще работал с документами, тишину моего кабинета разорвал резкий, требовательный звонок аппарата правительственной ВЧ-связи.
Звонили по международной линии из официального представительства Министерства внешнеэкономических связей России во Франкфурте-на-Майне.
— Виктор Сергеевич! — в шипящей от помех трубке прорезался крайне взволнованный, срывающийся голос нашего консульского атташе. — Тут у нас в представительстве творится настоящий ураган! Прямо сейчас в моем кабинете сидит вице-президент европейского концерна «EuroTech Eindhoven» мистер Ван Хаутен вместе с целой коллегией адвокатов! Они рвут и мечут! Требуют срочного, экстренного прямого контакта с генеральным директором завода «ТехМаш»! Говорят, случилась катастрофа европейского масштаба по вашей вине!
— Успокойтесь, Иван Петрович. Соединяйте, — вальяжно ответил я, глубоко затягиваясь сигаретой и ухмыляясь своему отражению в темном окне.
Через секунду щелчка коммутатора в динамике раздался истеричный, задыхающийся от неконтролируемого гнева голос с сильным голландским акцентом:
— Мистер Крылофф⁈ Вы меня слышите⁈ Это Маартен Ван Хаутен! Вы… вы совершили дикий международный преступление! Вы подсунули нам фальшивая, убийственная технология! Вы за это ответите в суде!
— Оу, мистер Ван Хаутен! — я изобразил на лице искреннее, глубоко озабоченное изумление, хотя в кабинете меня никто не видел. — Какая фальшивая технология? О чем вы вообще говорите? Вы же обычный иностранный турист, который пару недель назад наслаждался сибирским гостеприимством и благополучно уехал из нашего города. Какие к нам могут быть претензии?
— Не делайте из меня дурак, Крылофф! — срываясь на визг, орал голландец. Слышно было, как он лупит кулаком по столу. — Наш сверхсекретный опытный завод в Эйндховене по вашим украденным чертежам в ударных темпах вырастил партию монокристаллов! Мы поставили их на навигационные блоки для европейского космического агентства «ESA»! Вчера во время финальных стресс-испытаний на центрифугах все, слышите, все блоки сгорели к чертовой матери! Платы оплавились! У нас чистые убытки на четыре миллиона долларов! Тестовая лаборатория частично разрушена пожаром! Наш концерн на грани колоссального банкротства и правительственного скандала!
Я выдержал театральную паузу. И тихо, издевательски, раскатисто расхохотался прямо в трубку:
— Мистер Ван Хаутен… Давайте проясним юридическую картину. То есть вы сейчас, под аудиозапись правительственной линии, официально заявляете следующее: вы цинично украли у российского завода секретную технологическую разработку через банальный промышленный подкуп и шпионаж. Попытались незаконно, без лицензии использовать ее в Европе для космической отрасли. А теперь звоните мне и жалуетесь, что ваша ворованная мышеловка слишком громко захлопнулась и прищемила вам пальцы⁈
В телефонной трубке наступила звенящая, паническая, мертвая тишина.
До лощеного голландца наконец-то дошло. Он понял, что с первого до последнего шага находился в железных, безжалостных клещах сибирского директора. И что он сам только что наговорил себе на международный трибунал.
— Крылофф… — прохрипел Ван Хаутен. Из его голоса разом исчез весь яростный, обвинительный тон, сменившись животным страхом. — Ты… ты с самого начала знал про передачу пленки?
— Разумеется, Маартен, — ледяным, режущим как стекло баритоном отчеканил я. Игры закончились. — Пленку со сказками про сорокапроцентную экономию вам передавали под моим личным, поминутным контролем. И прямо сейчас в моем несгораемом сейфе лежит отличная видеозапись и ваши расписки, где вы лично передаете нашему инженеру наличные деньги за кражу коммерческих секретов. А у моего вице-президента Романовой уже готов многомиллионный иск в Международный арбитражный суд в Гааге. Завтра утром разгромная статья с фотодоказательствами о грязном промышленном шпионаже концерна «EuroTech» ляжет на стол редакторам «Financial Times» и «Der Spiegel». Как думаете, как отреагируют ваши акционеры?
— Нет! Умоляю, только не пресса! — в панике закричал Ван Хаутен, забыв про адвокатов. — Жесткий запрет КОКОМ и публичный скандал убьют наш концерн за сутки! Наши акции рухнут! Чего ты хочешь, дьявол Крылофф⁈ Назови свою проклятую цену!
— Моя цена, Маартен, очень простая и справедливая, — я подался вперед, хищно опираясь локтями о стол. — Завтра утром вы садитесь на первый же чартерный самолет и прилетаете в Новосибирск. Лично. Без своих бесполезных адвокатов. И везете с собой в грузовом отсеке два новеньких, топовых субмикронных степпер-литографа производства «ASML» для нашей чистой зоны. В полной комплектации.
— Степперы «ASML»⁈ — ахнул голландец, чуть не выронив трубку. — Вы сошли с ума! Это оборудование двойного назначения! Они под строжайшим международным эмбарго КОКОМ! Их категорически запрещено ввозить на территорию бывшего СССР! Меня посадит собственное правительство!
— А вы проявите фантазию, Маартен. Оформите их по таможенным документам как крупногабаритное медицинское диагностическое оборудование. Гуманитарная помощь для сибирских детских больниц, — с чарующей, неотразимой и беспощадной улыбкой посоветовал я. — И запомните: если ровно через неделю эти литографы не будут распаковываться в моем Седьмом цехе — настоящая, рабочая формула нашего сверхчистого кремния уходит вашим главным конкурентам в Японию. Выбирайте, мистер вице-президент. Время пошло.
Я бросил трубку на рычаг, не дожидаясь ответа.
Спустя пять томительных дней в моем роскошном кабинете царил триумф, перед масштабами которого меркли любые прежние корпоративные победы.
За столом переговоров безвольно восседал бледный, исхудавший и выжатый как лимон Маартен Ван Хаутен.
Перед ним лежал толстый контракт — международное лицензионное соглашение. По этому беспрецедентному договору европейский концерн «EuroTech» совершенно официально, в качестве «компенсации за совместные исследования», поставлял на «ТехМаш» два высочайшего класса литографических степпера «ASML», мощный комплекс фильтрации воздуховодов и обязался ежегодно выкупать тридцать процентов нашей готовой кремниевой продукции. По твердым коммерческим европейским ценам в твердой валюте!
Взамен счастливый профессор Штейн, поблескивая очками, лично вручил дрожащему голландцу пухлую папку с подлинной, гениальной и абсолютно рабочей технологической картой выращивания сибирских монокристаллов.
— Подписывайте, мистер Ван Хаутен, — мягко, почти ласково произнесла Елена Романова, пододвигая к нему тяжелую импортную перьевую ручку. — И навсегда запомните урок: воровать сибирские технологические секреты — это очень, очень дорогое удовольствие. Выгоднее дружить.
Голландец с тяжелым, обреченным вздохом поставил свою закорючку и приложил синюю печать концерна.
— Вы чертов демон во плоти, Крылофф… — прошептал Ван Хаутен, глядя на меня снизу вверх с глубоким, священным ужасом человека, заглянувшего в бездну. — Вы хладнокровно обвели вокруг пальца весь наш европейский совет директоров. Вы заставили нас нарушить санкции.