Я решительно повернулся к Елене Романовой. Мои глаза горели холодным огнем:
— Елена, срочно вызывай ко мне управляющего банком Сидорова. И свяжи меня по закрытой линии с нашим главным брокером Сибирской товарно-сырьевой биржи. Пора нанести нашим дорогим «красным директорам» такой финансовый ядерный удар, после которого их советская партийная гордость рассыплется в радиоактивный пепел ровно за одни сутки!
План финансового блицкрига был разработан мной с хирургической, математической беспощадностью.
В чем заключалась главная, фатальная уязвимость старых советских директоров эпохи начавшейся «шоковой терапии»?
Горностаев, Зубов и Журавель привыкли мыслить категориями тоннажа, чугуна, плана и партийных директив. Они понятия не имели, как работают механизмы рыночной финансовой математики, кредитные плечи и долговые инструменты. Их гигантские, коптящие небо заводы, внешне казавшиеся неприступными монстрами, внутри были абсолютно, насквозь гнилыми банкротами. Они тонули в гигантских долгах перед Центробанком, имели многомиллионные неплатежи за электроэнергию и судорожно, чтобы хоть как-то расплачиваться со смежниками, выпускали на биржу свои ничем не обеспеченные коммерческие векселя (IOU) с дисконтом в восемьдесят процентов. Они наивно надеялись, что государственные субсидии из Москвы, как в старые добрые времена, когда-нибудь спишут этим цветным бумагам ценность.
Никто в городе — ни один коммерсант, ни один банк — не верил, что «СибСталь» или «ТяжМаш» когда-нибудь погасят свои долги живыми деньгами. Поэтому их векселя и непросроченные банковские обязательства продавались на Сибирской бирже за сущие копейки — по пятнадцать, максимум двадцать центов за один номинальный рубль! Это был мусор.
В четыре часа дня в моем кабинете кипела лихорадочная работа закрытого финансового штаба.
Аркадий Валерьевич Сидоров — управляющий областным филиалом банка, через который шли все наши валютные проводки, — бегал вокруг длинного стола, постоянно вытирая пот со лба и в панике размахивая пухлыми реестрами.
— Виктор Сергеевич! Это же абсолютное, клиническое безумие! — задыхался тучный Сидоров. — Вы хотите потратить весь наш свободный валютный резерв — больше миллиона долларов наличными и безналом — на массовую скупку мусорных долговых хвостов «СибСтали», Химкомбината и «ТяжМаша»⁈ Эти бумажки ничего не стоят! Вы пустите «ТехМаш» по миру!
— Не просто скупку, Аркадий Валерьевич, — с чарующей, неотразимой улыбкой поправил я, стряхивая пепел в урну. — Мои брокеры на бирже прямо с этой минуты, через подставные юридические лица, агрессивно выкупают ВОСЕМЬДЕСЯТ ПРОЦЕНТОВ всех просроченных векселей и банковских долгов этих трех заводов. Платим щедро, чуть выше рынка, чтобы продавали быстро и без вопросов.
— Но зачем вам их невозвратные долги⁈ — вылупился Сидоров, хватаясь за сердце.
— Затем, Аркадий Валерьевич, — ледяным тоном вступила в разговор Елена Романова, пододвигая к нему пакет юридических документов, — что через сорок восемь часов ЗАО «ТехМаш» де-юре станет Главным и Единственным Мажоритарным Кредитором всех трех градообразующих гигантов Новосибирской области. И мы предъявим эти консолидированные векселя к НЕМЕДЛЕННОМУ ПОГАШЕНИЮ НАЛИЧНЫМИ.
Сидоров замер с открытым ртом. Его профессиональный банковский мозг мгновенно, со щелчком, оценил масштаб этой дьявольской, гениальной ловушки.
Если единственный кредитор предъявляет векселя к немедленному погашению, а у задерганных «красных директоров» на счетах абсолютный ноль — по новому закону о банкротстве РСФСР кредитор имеет право через суд заблокировать все счета предприятий, наложить обеспечительный арест на личное имущество руководства и ввести на заводах жесткое внешнее управление!
— Господи… — прошептал Сидоров, вытирая мокрый лоб и садясь мимо стула. — Вы же их в порошок сотрете… Они же в своих кабинетах даже не поймут, откуда прилетел артиллерийский снаряд!
— О, поверьте, они всё прекрасно поймут, Аркадий Валерьевич, — озорно, по-мальчишески улыбнулся я. — Как раз когда приедут праздновать на свою очередную победную сходку. За работу, господа! Поехали на биржу! У нас есть ровно тридцать шесть часов, чтобы совершенно легально скупить всю эту неповоротливую сибирскую промышленность с потрохами!
Следующие сутки превратились в бесшумную, но абсолютно беспощадную финансовую мясорубку.
Мои проверенные, прикормленные брокеры на Сибирской товарно-сырьевой бирже, под чутким и жестким руководством Елены Романовой, пылесосили векселя «СибСтали», Химкомбината и «ТяжМаша» сотнями пачек. Мелкие спекулянты, кооператоры и держатели долгов, счастливые избавиться от «мертвых бумаг» хоть за какие-то реальные деньги, отдавали их за бесценок.
Мы потратили восемьсот тысяч долларов из наших валютных резервов. Риск был колоссальным. Но к вечеру четверга в огромном, огнеупорном стальном сейфе моего кабинета покоилась гигантская, пахнущая типографской краской стопка оформленных векселей и договоров кредитной переуступки. Общая сумма долга составляла астрономические ПЯТЬДЕСЯТ МИЛЛИОНОВ РУБЛЕЙ!
Я держал в своих руках финансовую судьбу всей тяжелой промышленности Новосибирской области.
В пятницу, ровно в девятнадцать часов ноль-ноль, в закрытом, охраняемом банкетном зале элитного обкомовского санатория «Сосновый Бор» царила атмосфера дикого, шумного, номенклатурного торжества.
За гигантским дубовым столом, уставленным вазами с дефицитной черной икрой, осетриной, запеченными поросятами и дагестанским коньяком, восседала вся верхушка самопровозглашенного «Промышленного Совета».
Председатель совета и бессменный директор металлургического гиганта «СибСталь» Иван Степанович Горностаев — грузный шестидесятилетний мужчина с лицом цвета сырого красного гранита и бычьим, толстым затылком — победно стучал тяжелым кулаком по столу, размахивая хрустальным бокалом:
— Ну что, мужики⁈ — загремел Горностаев, смачно утирая рукавом усы. — Выпьем за наш нерушимый союз! Завтра этот выскочка, этот столичный щегол Крылов на коленях к нам приползет! У него на «ТехМаше» третью линию через восемь часов остановят! Литья нет, смол нет, комплектующих нет! Куда он денется со своими модными «крыловками»⁈ В ножки поклонится и сам отдаст нам половину своего вылизанного завода! Будет знать, как поперек старших батьков лезть!
— Точно, Иван Степанович! В яблочко! — подобострастно подхватил директор Химкомбината Зубов, сыто крякнув после ледяной стопки водки и цепляя на вилку гриб. — Выпендривался тут своим финским пиджаком и валютой! А против нашей старой, пролетарской директорской солидарности не попрешь! Мы эту наглую капиталистическую гидру быстро научим советскую власть уважать!
Директора дружно, утробно расхохотались, чокаясь бокалами над поросенком. Они чувствовали себя абсолютными, безнаказанными победителями, уже мысленно деля между собой прибыльные цеха «ТехМаша» и наши сытые продовольственные павильоны.
В этот самый момент массивные, резные дубовые двери банкетного зала плавно, без стука отворились.
В помещение вошел я.
Безупречный, с иголочки, темно-графитовый финский костюм, белоснежная сорочка, до блеска начищенные итальянские туфли и абсолютно спокойный, чуть ироничный, уничтожающий взгляд. В правой руке я играючи держал пухлый кейс из натуральной крокодиловой кожи.
За моей спиной грациозно, словно пантера, вышагивала Елена Романова в белом строгом шелковом платье. А замыкали этот карательный эскорт бледный управляющий банком Сидоров и мрачный майор Петрович с двумя вооруженными до зубов бойцами ВОХР, мгновенно перекрывшими выходы.
В огромном банкетном зале мгновенно наступила звенящая, мертвая, кладбищенская тишина. Слышно было лишь, как жужжит муха над осетриной.
Горностаев от неожиданности аж поперхнулся дагестанским коньяком, закашлялся и со стуком поставил бокал на стол:
— Ты… Ты как сюда прошел, Крылов⁈ Охрана! Тебя кто сюда звал, выскочка⁈ Это закрытое заседание Промышленного Совета области! Пошел вон отсюда, пока я милицию не вызвал!