— В приграничных камышах, Коленька, топят только наивных идиотов. Тех, кто приезжает туда с клетчатыми баулами за синтетическими пуховиками и дешёвой паленой водкой, — с чарующей, неотразимой и абсолютно хищной улыбкой произнес я, плавно вставая из-за стола.
Я подошел к развернутой карте, по-хозяйски огладив пальцем изгиб пограничной реки. В моей прошлой жизни корпоративного волка двадцать первого века я прекрасно знал: Китаю только предстояло стать первой промышленной и экономической фабрикой мира. Но здесь и сейчас, в августе голодного девяносто второго года, огромная Поднебесная только-только просыпалась, судорожно, почти в панике ища выходы на внешние рынки и новые технологии для своего промышленного рывка. Они были уязвимы.
— Китайский дракон сейчас отчаянно голоден, — жестко отчеканил я, расправляя лацканы своего пиджака. — У них есть редкие металлы, но у них категорически нет наших передовых микроэлектронных технологий, которые им перекрыл Запад. И, что еще важнее, у них нет качественного сибирского продовольствия для снабжения их северных, вечно бунтующих промышленных мегаполисов. Мы предложим им бартерную сделку, перед масштабностью которой побледнеют любые лицемерные американские подачки.
— Виктор, вы лично поедете на границу? Это огромный риск, — спросила Елена, глядя на меня с глубоким, чувственным, не скрываемым беспокойством.
— Исключительно лично, Елена. Такие стратегические, миллиардные игры с партийными боссами КНР и суровыми директорами их госпредприятий через трусливых снабженцев не ведутся. Здесь нужен уровень генералов, — я посмотрел ей прямо в глаза. — С нами едешь ты, будешь готовить юридическую базу. А для силового прикрытия от тех самых триад и жестких переговоров с местными элементами на нашей стороне границы мы берём Губу и шестерых его лучших, проверенных парней. С полным боекомплектом.
— А я? — суетливо, с робкой надеждой вытянулся Шевцов.
— А ты, Николай Петрович, остаешься на хозяйстве, — озорно подмигнул я ему, похлопав по плечу. — Вместе с Потаповым в режиме абсолютной секретности немедленно формируешь на нашем Южном терминале спецэшелон. Сорок крытых вагонов. Двадцать вагонов забиваете под завязку высокосортным стальным прокатом с нашей новой «СибСтали». И еще двадцать вагонов — алтайским сливочным маслом, тушенкой и отборной мукой из наших стратегических резервов. Когда я дам условный сигнал по ВЧ-связи из Забайкальска — этот эшелон должен на всех парах двинуться к границе. Это наш главный козырь.
Спустя четверо томительных суток наш отдельный, бронированный спецвагон-салон, прицепленный к хвосту скорого поезда «Москва — Владивосток», медленно подкатил к главной пограничной станции Забайкальск.
За грязными окнами поезда расстилалась сухая, выжженная безжалостным солнцем желтая забайкальская степь. Вдоль нее уныло тянулись бесконечные, ржавые ряды колючей проволоки, перепаханные контрольно-следовые полосы и дощатые вышки скучающих пограничников.
Пограничный переход Маньчжурия — Забайкальск в августе девяносто второго года являл собой фантасмагорическое, сюрреалистическое зрелище. Это были ворота в кипящий котел дикого капитализма. Десятки тысяч ободранных, изможденных и озлобленных «челноков» со всей России, нагруженные гигантскими клетчатыми сумками, с дикими криками штурмовали облезлые таможенные бараки. В раскаленном воздухе густо висели ругань, непроглядная пыль, отборная многоэтажная матерщина, запах дешевого табака и шкварчащей прямо на обочинах жареной свинины.
Но наш спецвагон встречали совершенно иначе. Статус обязывал.
Благодаря железным, литерным документам от Министерства внешнеэкономических связей, которые виртуозно оформила Елена, и непререкаемому финансовому авторитету нашего холдинга, прямо на закрытом перроне нас ждала черная, отполированная представительская «Чайка» торгпредства. Рядом, для страховки, рычал двигателем крытый армейский «УАЗ» с нарядом вооруженных автоматчиков.
Владимир Губанов — для своих просто Губа — одетый в строгий, длинный кожаный плащ и с темными очками-каплями на волевом лице, сошел на раскаленный перрон первым. Он по-волчьи оглядел безумную суету погранперехода с ледяным, безошибочным профессиональным прицелом. За его широкой спиной скромно маячили его быки с тяжелыми кожаными спортивными сумками, в которых отчетливо угадывались укороченные «АКСУ».
— Ну и клоака же здесь, Виктор Сергеевич… Вавилон, — тихо, брезгливо пробасил Губа, смачно сплевывая на гравий. — Тут на каждом квадратном метре мелкие рэкетиры и «помогайки» крутятся, с челноков дань в наглую сшибают. Из Читы блатные приехали поляну делить, из Иркутска… Дать команду моим, чтоб периметр зачистили до машины для профилактики?
— Нас мелкие приграничные рэкетиры не интересуют, Володя. Пусть резвятся в своей песочнице, — с чарующей, снисходительной улыбкой ответил я, небрежно расправляя белоснежные манжеты сорочки. — Нас интересуют настоящие хозяева этой границы по ту сторону проволоки.
Спустя два часа, быстро и без всякого досмотра пройдя через закрытый правительственный VIP-терминал пограничного контроля, мы перешагнули государственную границу. И официально въехали на суверенную территорию Китайской Народной Республики.
Многомиллионный Харбин встретил нас оглушительным, невыносимо ярким и хаотичным контрастом, от которого рябило в глазах.
Старинный русский город, добротно построенный еще нашими инженерами-изыскателями в начале века, казался безнадежно застрявшим в разломе между нищим имперским прошлым и ревущим индустриальным будущим. Облупленные, но всё еще величественные фасады православных соборов и купеческих каменных особняков с роскошной лепниной нелепо тонули в бескрайнем море кричащих неоновых вывесок с красными иероглифами.
По проезжей части двигались бесконечные, звенящие звонками миллионные потоки велосипедистов и потных велорикш. Уличные повара прямо на грязных тротуарах жарили в огромных чанах с кипящим маслом змей, утиные языки и лапшу, наполняя воздух едкими ароматами специй. А вокруг гигантских строительных площадок новых небоскребов муравьиными толпами крутились тысячи рабочих в одинаковых, безликих синих френчах.
Мы с комфортом разместились в элитном правительственном отеле «Янцзы», наглухо закрытом для рядовых иностранных туристов и коммерсантов.
Главная, судьбоносная встреча была назначена на семь часов вечера в закрытом номенклатурном ресторане «Сонхуа», нависшем прямо над мутными водами живописной реки Сунгари.
Нашим визави выступал господин Чжан Вэй — генеральный директор могущественной Государственной корпорации по экспорту и импорту редких металлов провинции Хэйлунцзян. И, что гораздо важнее, он являлся крайне влиятельным чиновником местного провинциального комитета КПК. Человек, в чьих цепких руках находились ключи от всех стратегических складских запасов тантала, германия и кремния Северо-Восточного Китая.
Кабинет ресторана поражал воображение утонченным, давящим азиатским номенклатурным шиком: глухие резные ширмы из драгоценного красного дерева, огромные шелковые панно с вышитыми золотом изображениями императорских драконов, густой, дурманящий аромат дорогого жасминового чая и тихая, медитативная мелодия струнного инструмента эрху, игравшего где-то за портьерой.
За круглым, медленно вращающимся стеклянным столом восседал сам господин Чжан — худой, сухой, как мумия, китаец пятидесяти пяти лет с гладко зачесанными, блестящими от помады седеющими волосами. На нем был застегнутый на все пуговицы безупречный темно-серый костюм-френч. Его холодные, въедливые и абсолютно сканирующие карие глаза за строгой роговой оправой очков разглядывали нас с тонким, еле уловимым, но совершенно отчетливым чувством азиатского превосходства хозяина положения.
Рядом с ним, словно тени, восседали двое моложавых помощников с открытыми блокнотами и личный переводчик — бойкий бывший выпускник МГУ по имени Ли, одетый в дешевый европейский костюм.