И я точно знал, что в этой эпохе нам не будет равных.
Глава 23
Тюменская нефть и кремниевый бартер
Апрель девяносто третьего года накрыл Западную Сибирь коварной, вязкой весенней распутицей. Если в Новосибирске асфальт уже вовсю просыхал под робким, но ясным солнцем, то на тысячу километров севернее — в суровом краю Сургута и Нижневартовска — бескрайняя тайга и тяжелые болота превратились в непроходимое, чавкающее море из мазутной грязи, талого снега и ледяной воды.
Однако главный, по-настоящему катастрофический затор этой весной случился не на размытых таежных зимниках. Лихорадило сами нефтепромыслы.
Тюменская нефтяная артерия, исправно качавшая из-под земли львиную долю валюты для выживающей страны, внезапно оказалась на грани полного системного инфаркта. Из-за паралича старых советских хозяйственных связей и банкротства рижских и бакинских приборостроительных заводов на сибирских скважинах начала массово, цепной реакцией выходить из строя промышленная автоматика.
Импульсные датчики давления, каротажные станции и блоки управления глубинными насосами-качалками, оставшись без запчастей, превращались в бесполезный мертвый лом. Скважины вставали одна за другой. Без непрерывной прокачки тяжелая сибирская нефть стремительно остывала, кристаллизуясь в намертво забивающие трубы парафиновые пробки. Убытки отрасли исчислялись десятками миллионов долларов ежесуточно.
В четверг, во второй половине дня, в моем директорском кабинете на втором этаже заводоуправления «ТехМаша» царила суровая, предштормовая атмосфера.
Я молча стоял у панорамного окна в темно-синем двубортном пиджаке безупречной итальянской работы, неторопливо прикуривая сигарету «Кэмел». За моей спиной, в глубоком кожаном кресле восседала вице-президент по правовым вопросам Елена Романова. В своем элегантном кремовом костюме она смотрелась ослепительно, но ее серо-зеленые глаза горели холодным, безжалостным аналитическим огнем.
Напротив нас, за столом совещаний, нервно перебирал бумаги главный инженер Семен Игоревич Потапов, а рядом с ним задумчиво протирал очки профессор Аркадий Лазаревич Штейн.
— Виктор Сергеевич, час назад по закрытой правительственной линии из Сургута звонил лично генеральный директор объединения «СургутНефтеГаз» Зырянов! — Потапов возбужденно потряс пухлой папкой с телефонограммами. — Ситуация критическая! У них на третьем и пятом промысловых кустах колом встали пятьдесят буровых! Американская транснациональная сервисная компания «Halliburton» тут же слетелась на запах крови. Они предлагают им срочно поставить свои блоки автоматики, но выкатывают абсолютно дикие, кабальные условия!
— Какие именно условия запрашивают наши заокеанские партнеры, Семен Игоревич? — ровно спросил я, выпуская сизую струю дыма в потолок.
— Требуют прямой расчет сырой нефтью по откровенно демпинговым ценам! — жестко вступила Елена Романова, опершись подбородком на сцепленные пальцы. — Причем забирать нефть они хотят сразу на экспортном терминале в Новороссийске, минуя все наши налоги. А в качестве «бонуса» за срочность требуют передать их подставной оффшорной структуре двадцатипроцентный пакет акций местной нефтепереработки! Классический неоколониальный грабеж.
— Ожидаемо. А что наши доморощенные стервятники? Комсомольские «мальчики в розовых штанишках» не могли пройти мимо такого куша, — с лёгким ироничным прищуром уточнил я, поворачиваясь к столу.
— В точку, Виктор. Столичное младореформаторское жульничество из фонда «РосНефть-Инвест» во главе с неким Вадимом Лариным крутится там же, — ответила Елена, открывая свое досье. — Этот тридцатилетний бывший комсомольский функционер сейчас пытается выкупить у доведенных до отчаяния нефтяников долги промыслов за бесценок. Их цель — обанкротить всё объединение и прибрать к рукам гигантский Омский нефтеперерабатывающий завод. Схема из учебника: сначала удушить, потом забрать даром.
Я коротко, хищно усмехнулся. Искренне, стряхивая пепел в тяжелую хрустальную пепельницу.
— Идеальная диспозиция, господа. Американцы хотят забрать нашу нефть за пару коробок с платами, а столичные комсомольцы пытаются украсть переработку под шумок техногенной аварии. И те, и другие свято уверены, что сибирские нефтяные генералы загнаны в угол и никуда не денутся.
— Виктор Сергеевич! — вдруг поднял руку профессор Штейн. Глаза старого ученого лихорадочно блестели, а на лице играла гордая улыбка. — Но ведь наше КБ еще месяц назад, на базе процессоров «ТехМаш-101» и новых голландских литографов, разработало универсальный промышленный контроллер «Спектр-4»! Мы готовили его для металлургов, но архитектура там полностью открытая!
— И как наш «Спектр» применим к замерзающим нефтепромыслам, Аркадий Лазаревич? — я с интересом оперся о спинку кресла.
— Да он в десять раз надежнее, мощнее и быстрее хваленого американского ширпотреба! — торжественно выкрикнул Штейн. Он щелкнул замками своего кожаного портфеля и выложил на стол тяжелый, плоский блок, запечатанный в матовый ударопрочный титановый корпус. — Наши платы намертво залиты компаундом! Они не боятся ни пятидесятиградусного мороза, ни сибирской сырости, ни чудовищных скачков напряжения, которыми славятся промыслы! А перепрошить алгоритм под глубинные насосы-качалки моя команда программистов сможет ровно за сорок восемь часов!
Я подошел к столу, взял в руки тяжелый, холодящий ладонь титановый блок. Идеальная фрезеровка. Вещь, созданная для того, чтобы безотказно работать там, где ломается человек. Я посмотрел на свою команду, и на моих губах заиграла уверенная, предвкушающая улыбка.
— Ай да профессор. Ай да молодец. Семён Игоревич!
— Я! — вытянулся Потапов.
— Объявляй в Седьмом цехе тотальный аврал. Снять людей с гражданской сборки. За двое суток собрать первую партию — пятьсот контроллеров. Работать в три смены, платить тройной тариф.
— Есть, Виктор Сергеевич! Сделаем!
— А мы с Еленой и Губой в субботу утром садимся в наш корпоративный спецборт и летим в Сургут, — отчеканил я, застегивая пуговицу пиджака. — Пора объяснить заокеанским гостям и столичным мальчикам, кто на самом деле хозяин сибирских недр.
Сургут встретил нас свинцовым, давящим небом, пронизывающим ледяным ветром и липкой, повсеместной грязью, густо замешанной на пролитом мазуте.
Наш «Як-40» приземлился на ведомственном аэродроме. На бетонной полосе, где ветер едва не сбивал с ног, нас уже ждал тяжелый инкассаторский «ЗИЛ» холдинга и два черных служебных «УАЗа» с вооруженными бойцами заводской службы безопасности под командованием мрачного, собранного Губы.
Штаб-квартира производственного объединения «СургутНефтеГаз» представляла собой монументальное четырехэтажное здание классической советской постройки. Но внутри висела гнетущая, наэлектризованная атмосфера бункера за час до капитуляции. В длинных коридорах суетились хмурые инженеры в промасленных штормовках, в кабинетах разрывались от истеричных звонков телефоны, а в главном зале совещаний кипела тяжелая психологическая дуэль.
Когда мы с Еленой миновали охрану и распахнули двери зала, на нас пахнуло смесью дорогого парфюма, застарелого пота и плотного сигаретного чада.
Во главе длинного Т-образного стола тяжело сидел генеральный директор объединения — суровый, массивный пятидесятилетний нефтяник Павел Степанович Зырянов. Лицо у старого буровика было цвета серого гранита, а под глазами залегли почти черные круги от бессонных ночей.
По правую руку от него, брезгливо морщась от сигаретного дыма, расположилась американская делегация: холеный региональный представитель «Halliburton» мистер Майкл Рид в фирменном пуховике и пара его лощеных юристов с раскрытыми пухлыми контрактами.
А вот напротив Зырянова, по-хозяйски закинув ногу на ногу, нагло валялся в кресле тот самый комсомольский стервятник Вадим Ларин. Типичный продукт эпохи: шикарное кожаное пальто с каракулевым воротником, прилизанные волосы и массивный золотой перстень-печатка на указательном пальце.