Плату мгновенно затянуло густым белым инеем и коркой льда! Азот зашипел, испаряясь. Все зрители замерли, затаив дыхание. Немецкие инженеры победно вытянули подбородки, ожидая немедленного термического шока, растрескивания текстолита и смерти кристалла. Этого не могла выдержать ни одна коммерческая электроника в мире.
Но наш кремниевый чип, выращенный по закрытой сибирско-китайской технологии и филигранно собранный на голландском литографе, выдержал удар. Экран даже не моргнул. Компьютер продолжал ровно, без единого сбоя выводить сложную графическую картинку сквозь слой льда!
— Боже мой, это невероятно! — истошно вскрикнул репортер британской «BBC», падая на колени перед столом, чтобы телекамера взяла крупный план обледеневшей, но работающей платы. — Кристалл работает в жидком азоте! Это же абсолютная термическая стабильность! Русские привезли инопланетные технологии!
Атриум франкфуртской ярмарки просто взорвался сумасшедшей, оглушительной овацией. Свист, аплодисменты и вспышки сотен фотокамер слились в единый рев. Мы размазали их по стенке их собственного павильона.
К вечеру того же дня сценарий ярмарки CeBIT-93 был переписан с нуля. И написан он был под мою диктовку.
Четырнадцатый павильон у служебных туалетов внезапно превратился в настоящую Мекку для всего европейского большого бизнеса. Сотни представителей промышленных концернов Германии, Австрии, Швейцарии и Франции ломились к нашему скромному столику из ДСП, забыв про манеры и расталкивая друг друга локтями.
Вечерние выпуски европейских теленовостей вышли с сенсационными, аршинными заголовками: «Сибирское чудо во Франкфурте! Русский компьютер, который не горит в огне и не замерзает в азоте! Конец монополии IBM?».
Униженный герр Штраусс лично приполз к нашему стенду в сопровождении съемочной группы немецкого телевидения. Заикаясь и потея, он сжимал в руках официальное распоряжение о немедленном, бесплатном переносе экспозиции «ТехМаша» в центральный Первый павильон, на ВИП-место сгоревшего «Siemens».
Но я демонстративно, на камеру, отказался переезжать.
— Нам и здесь, у туалетов, отлично торгуется, герр Штраусс, — озорно, с издевкой улыбнулся я, стряхивая пепел «Кэмела» прямо на стол. — Покупатели, которым нужны не понты, а реальное качество и надежность, найдут нас даже в подвале. Можете оставить центральный павильон для ваших… игрушек.
В восемь вечера в закрытом, утопающем в роскоши кабинете элитного ресторана «Frankfurter Hof» царила атмосфера нашего абсолютного, безоговорочного триумфа.
За круглым столом собрались ключевые инвесторы Европы: вице-президент гигантского австрийского металлургического концерна «Voestalpine» и генеральный директор немецкого объединения тяжелого машиностроения «Krupp».
На столе перед сияющей Еленой Романовой лежало выверенное до запятой Международное Соглашение.
— Мистер Крылофф, признаюсь честно, вы просто виртуозно разгромили местную спесь! — восторженно говорил австрийский барон фон Мюллер, салютуя мне бокалом с дорогим рейнским вином. — Нашим прокатным станам в Альпах нужны именно такие неубиваемые, спартанские блоки управления! То, что вы показали сегодня — это фантастика. Мы готовы подписать эксклюзивный контракт прямо сейчас!
Елена Романова с победной, ослепительной улыбкой изящно пододвинула к австрийцу и немцу итоговые спецификации и золотую ручку:
— Поставка пяти тысяч процессорных плат и трехсот промышленных компьютеров «ТехМаш-ПК1» в течение ближайших шести месяцев. С полной стопроцентной предоплатой в немецких марках на счета нашего банка, — продиктовала она условия тоном, не терпящим возражений.
Австрийский барон и немецкий директор без малейших колебаний размашисто поставили свои подписи и тяжелые печати под контрактом.
Общая сумма сделки составила ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ НЕМЕЦКИХ МАРОК! Чистейшей, твердой европейской валютой.
Шевцов, сидевший рядом со мной, тихо икнул и едва не упал со стула, судорожно пересчитывая нули в итоговом документе. А старый профессор Штейн просто отвернулся и тихо плакал от счастья, вытирая запотевшие очки шелковой салфеткой. Труд его жизни был признан на мировом уровне.
— Поздравляю с заслуженной победой, мистер Крылофф, — произнес австриец, крепко, с глубоким уважением сжимая мою руку. — Вы привезли во Франкфурт технику будущего. И вы умеете заставить себя уважать.
К полуночи торжественный ужин завершился. Оставив профессора и Шевцова праздновать, мы с Еленой поднялись на открытую террасу нашего пентхауса, откуда открывался потрясающий панорамный вид на ночной, переливающийся миллионами огней Франкфурт.
Прохладный майский ветер доносил приглушенный шум большого, сытого города, пахнущего деньгами и властью.
Я стоял у каменного парапета в расстегнутом темно-сером пиджаке, держа в руке тонкий хрустальный бокал с искристым шампанским и неторопливо, с наслаждением затягиваясь сигаретой. Внутри меня разливалось приятное тепло выигранной битвы.
Елена неслышно подошла сзади и плавно, доверчиво прижалась к моему плечу, обнимая меня за талию своей тонкой ручкой в белой шелковой перчатке.
— Вы настоящий гений, Виктор… — прошептала она, и в её голосе звучало обожание. — Вы переиграли их всех на их же поле. Вы превратили глухую блокаду в публичный триумф на глазах у всей Европы. Пять миллионов марок чистой валютой на первом же выходе в свет!
— Запомни, Леночка, — с легкой, хищной улыбкой ответил я, обнимая ее за плечи и глядя в темное европейское небо. — В большом бизнесе не бывает плохих мест на выставочной площадке. Бывают лишь слабые сценарии и никудышные актеры. А мы сегодня написали этот сценарий под себя. И заставили их аплодировать.
Я повернулся, наклонился и коснулся ее прохладных, чувственных губ долгим, глубоким поцелуем, в котором смешались вкус дорогого вина, адреналин победы и обещание новых вершин.
За нашими спинами покорно шумела покоренная Европа.
Глава 25
Алюминиевая война и Сибирский заслон
Июнь девяносто третьего года обрушил на Сибирь беспощадный, плавящий асфальт зной. Над Новосибирском зависло ослепительное, каленое солнце, превратившее проспекты в вязкие реки гудрона. На огромной территории «ТехМаша» тяжело гудели, работая на пределе возможностей, промышленные вентиляционные системы, вытягивая из цехов раскаленный воздух.
После абсолютного, безоговорочного триумфа на немецкой выставке «CeBIT» во Франкфурте наш холдинг набрал сокрушительный, почти пугающий масштаб производства. Заказы на персональные компьютеры «ТехМаш-ПК1», неубиваемые промышленные контроллеры для нефтяников и защищенные рации для силовых структур сыпались непрерывным потоком — и со всей страны, и из ошеломленной Европы. Конвейеры работали в три смены, не останавливаясь ни на минуту.
Но на пути этого победного, финансового марша неожиданно выросла глухая каменная стена.
Для производства легких бронированных корпусов, сложных радиаторных решеток, шасси промышленных ПК и корпусов наших раций требовались сотни тонн высококачественного очищенного крылатого металла — алюминия. Наш основной, давний поставщик — исполинский Красноярский алюминиевый гигант (КрАЗ) — внезапно, без предупреждения заморозил отгрузку сырья. Тридцать крытых грузовых вагонов с первосортным прокатом, полностью, до копейки оплаченные нами по твердому весеннему договору, мертвым грузом застряли на станционных путях Красноярска.
В среду, во второй половине дня, в моем директорском кабинете висела тяжелая, предгрозовая тишина, в которой было слышно лишь мерное тиканье напольных часов.
Я спокойно сидел в глубоком кожаном кресле за полированным столом, неторопливо затягиваясь сигаретой «Кэмел» и перелистывая аналитические сводки. На мне был безупречный, невесомый пиджак цвета графита из итальянского льна, расстегнутая на верхнюю пуговицу белоснежная сорочка и шелковый галстук.
Напротив меня, у стола совещаний, нервно переминался зам по снабжению Николай Петрович Шевцов. Не щадя большого клетчатого платка, бывший советский снабженец ожесточенно вытирал мокрую от пота и стресса лысину.