Я подошел к столу. Брезгливо наступил итальянской туфлей на выроненный Кабаном пистолет и с лёгким смешком отфутболил оружие под диван.
— Доброе, бодрое утро, господа «алюминиевые короли», — мой глубокий, бархатный баритон легко перекрыл стоны бандитов. — Смотрю, гуляете с купеческим размахом. Коньяк французский пьете, замки кирпичные строите… А за оплаченный металл перед «ТехМашем» отчитаться не забыли? Должок за вами.
Чёрный, не опуская рук, уставился на меня с животным, немым, неподдельным ужасом. Он наконец понял, КТО перед ним стоит.
— Ты… Ты Крылов⁈ Да как ты сюда прошел⁈ Мусора купил⁈ Это же частная территория! Я тебя закопаю!
— Твоя частная территория, Цыганов, закончилась ровно в ту секунду, когда ты по своей тупости дал команду нападать на автоколонну с Государственным Оборонным Заказом, — металлом в голосе отчеканил полковник Громов. Он с размаху выложил на стол постановление на арест с гербовой печатью. — Вы арестованы, Цыганов. За организацию серии заказных убийств, создание вооруженной банды и уклонение от налогов в особо крупных размерах. Статей хватит на два ваших жалких века.
— К-какой бандитизм⁈ Вы беспредел творите! — заверещал из-под стола перепачканный Шалимов. — Я — легальный коммерческий директор завода! Вы не имеете права меня трогать! Я бизнесмен!
— Вы уже давно не директор, Шалимов. Вы — ничто, — жестко вступила в разговор Елена Романова. Она брезгливо смахнула со стола бокалы и выложила из синей папки гербовые судебные акты. — Вы — безработный подследственный. Вот Постановление Областного Арбитражного Суда, вступившее в силу час назад. Банк «ТехМаш-Финанс» официально выкупил пятьдесят два процента просроченных векселей КрАЗа. Завод признан несостоятельным должником. Все его счета наглухо заблокированы, а на имущество, территорию и весь пакет акций наложен глухой арест в нашу пользу!
Я по-хозяйски присел на край дубового стола прямо перед Чёрным, достал сигарету «Кэмел», с щелчком зажег золотую зажигалкой и выпустил дым ему в лицо:
— Расклад предельно простой, Геннадий. У тебя есть ровно две минуты на размышление. Либо ты прямо сейчас, добровольно, своей рукой подписываешь дарственную на передачу тридцати процентов акций КрАЗа, принадлежащих твоим кипрским оффшорам, в пользу нашего холдинга «ТехМаш»… Либо полковник Громов оформляет тебя и твоих быков по полной, жесткой программе, и ты уезжаешь сушить сухари в Аракчеевскую колонию строгого режима. До конца своих никчемных дней. Без денег, без статуса и без завода. Время пошло.
Чёрный смотрел на меня с непередаваемой, остекленевшей горечью. В его примитивных уголовных мозгах эта схема просто не укладывалась. Он ждал пацанских стрелок, торгов, перестрелок на трассе. А я просто не стал марать руки. Я прижал его к стенке, раздавил силой Закона, силой огромных Денег и мощью Государства одновременно! Против этого лома у него не было приема.
Дрожащими, измазанными в синей туши от протекшей ручки пальцами бандит послушно, под прицелом спецназа, подписал генеральную доверенность и переуступку всех своих акций.
— Вот и отлично. Умеешь принимать правильные решения, Гена, — я аккуратно, кончиками пальцев забрал документы, дунул на влажную пасту и убрал папки в портфель. — Упаковывайте этот мусор, полковник. Пора наводить индустриальный порядок на Красноярском заводе.
К вечеру понедельника Алюминиевая война была завершена с абсолютным, гроссмейстерским и бескровным триумфом!
Новая, профессиональная дирекция КрАЗа, жестко назначенная Заводским Советом холдинга «ТехМаш», незамедлительно разблокировала все тридцать вагонов с нашим очищенным алюминием. Эшелон на максимальной скорости, под охраной ВОХР, пошел в Новосибирск! Конвейер был спасен.
Но главное — Красноярский алюминиевый гигант, очищенный от криминала и долгов, официально вошел в состав Промышленного Холдинга «ТехМаш» на правах нашего ключевого сырьевого подразделения!
Наша производственная и сырьевая база цветных и черных металлов стала полностью монопольной, неприступной и замкнутой. Отныне ни один грамм ценного металла в Сибири не мог пройти мимо наших жадных сборочных конвейеров! Мы стали неуязвимы.
Во вторник вечером мы праздновали очередную победу в моем кабинете.
За столом собралась вся наша верная команда: сияющая Елена Романова, довольный Потапов, профессор Штейн, Шевцов, майор Петрович и Володя Губа, сменивший камуфляж на цивильный костюм. В тонких хрустальных бокалах пенилось холодное французское шампанское, а на столе мягко горели свечи, отражаясь в полировке стола.
— За полную, безоговорочную победу над «алюминиевыми королями»! — торжественно провозгласил Потапов, поднимая бокал. — Виктор Сергеевич, я до сих пор в шоке… Вы не просто наш металл из плена забрали, вы весь Красноярский край под наш холдинг поставили! Гениально!
— За эффективный, жесткий рыночный менеджмент, коллеги! — с улыбкой ответил я. Хрусталь мелодично звякнул.
Я соприкоснулся бокалом с Еленой Романовой. Она посмотрела на меня снизу вверх своими глубокими серо-зелеными глазами. В них, за пеленой профессиональной выдержки, пылала безграничная женская гордость за своего мужчину и та самая нежная, глубокая любовь, ради которой я строил эту империю.
— Вы абсолютный гений, Виктор, — тихо прошептала она. — Вы взяли бандитский ультиматум и одним изящным движением превратили его в наше абсолютное владение всей цветной металлургией страны.
— Это только начало, милая, — я мягко, уверенно обнял ее за стройную талию, чувствуя тепло ее тела. Я бросил взгляд на вспыхнувшее предзакатным багровым золотом сибирское небо. — Мы забрали металл, нефть и связь. Теперь пора собирать всё это в единый кулак.
За панорамным окном басовито гудел и переливался рабочими огнями наш гигантский, неукротимый завод. Империя ширилась, и никто в этом мире больше не мог ее остановить.
Глава 26
Предгрозовой политический пасьянс
Август девяносто третьего года дышал на Сибирь тяжелым, вязким, удушающим маревом. Над заснеженными где-то вдали верхушками алтайских гор стояло белесое, выцветшее от зноя небо, а в самом Новосибирске от раскаленного до состояния черного зеркала асфальта веяло сухим пыльным чадом.
Но истинный, плавящий нервы градус кипения поднимался сейчас не от летнего солнца. Из Москвы, пробиваясь сквозь треск радиоприемников, газетные передовицы и тревожные выпуски новостей программы «Время», неслись вести одна мрачнее другой.
Противостояние между Президентом Ельциным и Верховным Советом во главе с Хасбулатовым и Руцким достигло своей терминальной фазы. Двоевластие в столице разорвало все государственные механизмы в клочья. Министерства парализовало, приказы одних немедленно отменялись распоряжениями других. В воздухе висело липкое, пахнущее порохом предгрозовое предчувствие близкого и кровавого силового столкновения. Власть в Москве, понимая неизбежность развязки, судорожно искала ресурсы, деньги и поддержку в богатых регионах. Обе стороны были готовы пойти на любые обещания, любые сделки и любые угрозы, лишь бы выжить и победить.
В четверг, во второй половине дня, в моем просторном директорском кабинете был объявлен режим повышенной дипломатической готовности.
Я невозмутимо сидел за массивным столом в тёмно-синем двубортном пиджаке из легчайшей итальянской шерсти. Неторопливо потягивал крепкий эспрессо и рассматривал оперативные сводки. Напротив меня, за столом совещаний, грациозно восседала вице-президент по правовым вопросам Елена Станиславовна Романова. В своем строгом, но безупречно элегантном кремовом костюме она смотрелась ослепительно, однако в ее глубоких серо-зеленых глазах застыла холодная, опасная, почти хищная аналитическая собранность.
— Виктор, у нас в аэропорту Толмачево настоящий аншлаг, — произнесла Елена, перелистывая материалы правительственных радиоперехватов. — С интервалом в сорок минут на ведомственную полосу приземлились два правительственных спецборта из Москвы. И оба — литерные.
— Вот как? — я чуть прищурился, выдыхая сизую струю дыма сигареты «Кэмел» к потолку. — Столичные птицы решили нанести нашей скромной губернии коллективный визит?