Государство трещало по швам и распадалось на части.
Но в люксовом трехкомнатном номере знаменитого отеля «Метрополь», расположенного в самом сердце замершей в животном страхе столицы, царила атмосфера абсолютной, неестественной ледяной выдержки.
Я спокойно стоял у панорамного окна, распахнув тяжелую шелковую штору. На мне был тёмно-серый трехпредметный костюм из тончайшей миланской шерсти, сидевший как влитой, белоснежная сорочка с идеальным вишнёвым галстуком и начищенные до блеска туфли. В правой руке покоился тяжелый хрустальный рокс с десятилетним французским коньяком, а в левой привычно поблескивала зажженная сигарета «Кэмел».
За окном, на темной Тверской и Театральной площади, происходило настоящее историческое безумие: истошно визжали сирены скорой помощи, с мигалками пролетали набитые милицейским спецназом «УАЗики», а редкие прохожие судорожно жались к гранитным фасадам зданий, спасаясь от нервных патрулей и шальных пуль.
— В Останкино опять началась стрельба, Виктор, — тихо, без малейшей дрожи в голосе произнесла вице-президент по правовым вопросам Елена Станиславовна Романова, отходя от служебного радиоприемника-сканера, настроенного на милицейскую волну.
В своем строгом, изумрудно-бархатном костюме Елена смотрелась как истинная аристократка, сохранившая ослепительное, холодное спокойствие посреди рушащегося в тартарары мира.
— По закрытым каналам передают, что спецназ «Витязь» только что отбил телецентр, — продолжала она, изящно опершись подбородком на сцепленные пальцы. — Завтра рано утром Ельцин подтягивает к Краснопресненской набережной танки Кантемировской и Таманской дивизий. Будет жесткая зачистка. Прямой штурм Белого дома из танковых орудий на поражение. Точка невозврата пройдена.
За моей спиной, у массивных входных дверей номера, молчаливым, пугающим монолитом застыл начальник службы безопасности Владимир Губанов. Под его расстегнутым пиджаком явно угадывалась кобура, на плече висел неприметный чехол от укороченного автомата, а волевое, мрачное лицо выражало готовность стереть в пыль любого, кто осмелится переступить порог нашего номера без стука.
В нижнем вестибюле дорогого «Метрополя» в этот самый момент царила дикая, неуправляемая паника. Иностранные бизнесмены, западные дипломаты, заезжие банкиры и богатые столичные коммерсанты, намертво застрявшие в Москве из-за полного закрытия аэропортов, истерично штурмовали стойку администратора. Вчерашние хозяева жизни плакали, совали портье толстые пачки долларов за иллюзорную возможность выехать на машине в сторону Шереметьево, бросали в номерах вещи и скупали за любые безумные деньги билеты на проходящие транзитные поезда. Элита бежала.
— Виктор Сергеевич, — глухо пробасил Губа, отрываясь от портативной рации и глянув на командирские часы. — Наш подмосковный филиал и московское представительство полностью забаррикадированы. Мои парни выставили усиленные посты, оружие наизготовку. Но в городе начинает твориться полный беспредел — мародеры бьют витрины, по слухам, сбежали зэки, а патрули на нервах стреляют поверх голов. Командир, может, все-таки организуем вам бронированный коридор за МКАД? У нас есть ресурсы.
Я неторопливо сделал мелкий глоток обжигающего коньяка, выпустив сизый дым к изящному лепному потолку.
В моей прошлой жизни опытного реструктуризатора из двухтысячных годов, кровавый октябрь девяносто третьего всегда считался фундаментальной, поворотной точкой всей современной истории России. Я прекрасно знал это правило большой игры: когда со скрежетом рушится старый порядок, а новый еще не успел написать и оформить свои законы — наступают те самые идеальные сорок восемь часов абсолютного, звенящего правового вакуума. Это время, когда трусы теряют всё, а дерзкие, холодные игроки забирают себе целые отрасли и строят новые империи.
— Мы никуда не бежим, Володя, — с чарующей, неотразимой хищной улыбкой ответил я, поворачиваясь к своей команде. — Пока вся эта московская тусовка в панике сжигает свои учредительные документы и сует последние рубли таксистам, мы с вами останемся здесь. И проведем самую главную, самую масштабную арбитражную операцию в истории нашего холдинга.
Четвертого октября. Восемь часов утра.
Под звуки первых глухих, отдающихся в груди танковых залпов, доносившихся со стороны Краснопресненской набережной — там армейские «Т-80» в упор, болванками расстреливали верхние этажи Дома Советов — в нашем номере пронзительно зазвонил специальный правительственный аппарат ВЧ-связи.
Звонили из далекого, мирного Новосибирска. Через наш собственный спутниковый ретранслятор сети «ТехМаш-Телеком» на защищенную связь пробился Главный штаб заводоуправления.
— Виктор Сергеевич! Командир! Слава богу, вы живы! — в динамике прорезался сорванный от ужаса и бессонницы голос зама по снабжению Николая Петровича Шевцова. — Тут по радио такое передают! В Москве настоящая гражданская война! Танки стреляют! Нам из Горисполкома обрывают телефоны, предлагают срочно инкассировать и эвакуировать кассу! Что нам делать⁈ Заводы останавливать⁈ Консервировать⁈
— Прекратить истерику в эфире, Николай Петрович, — ровным, чеканным баритоном отрезал я, гася его панику за одну секунду, словно вылив ушат ледяной воды. — Никакой гражданской войны в стране нет и не будет. Идет обычный, жесткий силовой передел столичной власти. Нас это не касается. Гигантские заводы «ТехМаш», «СибСталь» и Химкомбинат работают строго по утвержденному плану. Конвейеры не глушить. Все павильоны открыты, охране ВОХР — режим усиленного дежурства по периметру.
— А как же вы там, в самом пекле⁈ — перехватил трубку главный инженер Потапов.
— А мы находимся в самом центре инвестиционных событий, Семён Игоревич, — озорно улыбнулся я. — Формируем будущее нашей национальной коммерческой сети. Передайте профессорскому КБ Штейна мой личный приказ: пусть немедленно запускают в серию вторую партию цифровых передатчиков. В двойном объеме. Денег не жалеть. Очень скоро нам потребуется покрыть стабильной связью не только Сибирь, но и всю Европейскую часть страны. Отбой связи.
Пока столица тонула в пороховом дыму и пламени, а федеральные министерства в страхе бросили свои кабинеты на произвол судьбы, наш сибирский холдинг оставался единственным промышленным гигантом России, сохранявшим бесперебойное управление, стопроцентную финансовую устойчивость и железный порядок.
В десять утра к массивным дубовым дверям нашего люкса в «Метрополе» выстроилась первая, ошарашенная и очень специфическая очередь.
Это были не бандиты и не революционеры. В номер осторожно, озираясь по сторонам, стучались высшие федеральные чиновники: заместители министров связи, влиятельные члены Государственного комитета по радиочастотам, зампреды Имущественного фонда и крупные столичные медиа-дельцы. Те самые люди, к которым еще месяц назад нужно было записываться на прием за полгода.
Эти господа, еще вчера считавшие себя неприкосновенными вершителями судеб в уютных кабинетах на Старой площади, сегодня сидели в креслах отеля с перепуганными, бледными, осунувшимися лицами. Их министерские корочки в условиях танковых залпов внезапно потеряли всякий смысл, миллионы государственных рублей на глазах сгорели в инфляции, а все столичные банки наглухо заблокировали выдачу спасительной валюты. Им, как воздух, до смерти нужны были живые, чистые американские доллары, бронированный транспорт и твердая гарантия безопасности для их семей, чтобы переждать или сбежать от этой октябрьской зачистки. А у меня всё это было.
Я вальяжно сидел в глубоком кресле во главе гостиной. На столе, прямо перед невозмутимой Еленой Романовой, лежал раскрытый пухлый дипломат из крокодиловой кожи, доверху, пачка к пачке, набитый новенькими стодолларовыми купюрами. Это были те самые неприкосновенные резервы из сейфов нашего банка «ТехМаш-Финанс».
— Ну что, господа федеральные руководители? — с лёгким, презрительным ироничным прищуром произнес я, прикуривая «Кэмел». — Смотрю, престижная столичная прописка сегодня не гарантирует спокойного сна? Заходите. Присаживайтесь. Поговорим о будущем цифрового эфира России.