— Прошу извинения, майор, — неожиданно сказал я. — Я не должен был так говорить.
Офицер молчал. Он посмотрел на меня потухшим взором.
— Мне понятна эта ненависть, — тихо произнес он. — И я вовсе ей не удивляюсь.
— Я выйду на ближайшей остановке.
Он кивнул, а потом сказал:
— А я думал, вы едете в Краков.
— Нет, — соврал я. — Не в этот раз.
— Сейчас будет Тунель?
Я взглянул на часы.
— Да. Через несколько минут мы должны быть на месте.
— Что вы будете делать, если на вокзале облава?
— Не знаю, — ответил я раздраженно. — Я никогда не задумывался над тем, что может случиться. В конце концов как-нибудь выйду из положения.
— Понимаю.
— В каком кармане пальто вы спрятали пистолет?
Офицер кивком головы указал наверх, туда, где на полке лежали два кожаных чемодана.
— Пистолет вместе с поясом лежит между чемоданами.
— Не в кармане? — удивился я.
— Я же вам сказал, — неохотно ответил майор. — Впрочем, можете проверить.
Лениво встав с места, я бросил взгляд на полку, где в глубине заметил пояс, кобуру и торчавшую из нее рукоятку парабеллума.
— Порядок, — бросил я, слегка смущенный. — Надо было сказать об этом с самого начала. Я думал, что пистолет у вас в кармане.
— Нет.
— Ну вот и хорошо.
Поставив пистолет на предохранитель, я сунул его во внутренний карман пальто, потом снова сел на место и поудобнее откинул голову на мягкую спинку кресла. Я чувствовал себя бесконечно усталым, какая-то сонливая леность охватила меня, и я с большой неохотой думал о том, что через минуту придется уйти из этого купе, но считал это необходимым, создавшееся положение никак нельзя было затягивать дольше.
«Все с самого начала шло кувырком, — думал я, — Монтер уже выдохся, из-за него мы все чуть не влипли сегодня. Еще месяц-другой такой работы — и парень непременно попадется. Все это слишком затянулось. Ни у кого уже нервы не выдерживают. Если этот проклятый немец меня обманул, я прикончу его. Если он задумал отдать меня в руки полиции, то выйдет вслед за мной на перрон, тут я его и прикончу».
Я смотрел на майора, который по-прежнему неподвижно сидел напротив меня и, приоткрыв заслонявшую окно темную занавеску, бесстрастно взирал на белизну проносившихся за окном сугробов, нанесенных непрекращавшейся метелью. Потом за окнами исчезла эта яркая белизна, поезд мчался во мраке, а стук его колес вдруг ослабел и стал глуше.
— Въезжаем в туннель, — сказал майор. — Через несколько минут будет станция.
Встав со своего места, я снял с полки тяжелый чемодан, поставил его около двери, но из купе в коридор не выходил, ждал, пока поезд не остановится. Колеса стремительно застучали на стрелках, донесся пронзительный гудок паровоза — мы подъезжали к станции.
Я повернулся к майору:
— Я выхожу. Если вы выйдете за мной, я сразу пойму, что это значит. Предупреждаю вас, чтобы не было недоразумений.
Офицер кивнул.
— Прощайте, — холодно ответил он. — Я солдат. И так же, как и вы, не выношу полиции. Может, хоть это убедит вас в том, что у меня нет никакой охоты заниматься всем этим делом?
— Нет, — засмеялся я, — нет, майор. Мне никому нельзя верить. Вы меня понимаете?
— Да.
— Поэтому и прошу не выходить из вагона. Я могу это неправильно понять.
— Да. Я буду помнить об этом.
— Можете рассказать о нашей встрече своим польским друзьям, — сказал я не без язвительности. — Наверно, это их страшно рассмешит.
— Вы лучше подумайте о себе, — глухо ответил майор. — Перед вами дорога. И никогда не знаешь, что может случиться.
— Да, — согласился я. — Прощайте. Буду помнить о предостережении.
Майор не отозвался, он смотрел на меня, насупив брови, но на лице его я не заметил злобы, оно выражало лишь усталость и горечь.