— Верно, — согласился он. — А мне это никогда бы не пришло в голову…
— Наконец я на что-то пригодилась…
— Не говори так, Гертруда. Жена у меня замечательная.
— Ты никогда мне не говорил этого.
— Но я был с тобой очень счастлив.
— Всегда?
— Да, — сказал он. — Все пять долгих лет.
Она внимательно посмотрела на него.
— Странно, — сказала она в раздумье. — Очень странно…
— Что?
— Что мы говорим про нас с тобой только теперь.
Он недовольно пожал плечами.
— Не знаю, зачем мы сейчас заговорили об этом, — сказал он вдруг раздраженным тоном. — Наверное, потому, что я немного побаиваюсь…
Она утвердительно кивнула головой и мягко сказала:
— Не думай пока ни о чем таком. Ты еще дома…
— Да, — согласился он. — Ты права. Для всяких таких мыслей у меня еще будет достаточно времени…
Гертруда застегнула ремни портфеля и ушла приготовить обещанную ванну. Вильям пошел за нею. Теперь он не отходил от нее ни на шаг, и ему было безразлично, что они не разговаривают, он понял: в эти последние часы, которые отделяют их от разлуки, они не в состоянии сказать друг другу ничего такого, что, может быть, хотели сказать. Сейчас по-настоящему было важно только присутствие ее молодого, чудесного и упругого тела, глаз, спокойных и холодных, каштановых волос, коротко подстриженных и пушистых, придающих ее лицу выражение решительности и полуиронической уверенности в себе. Он смотрел на нее, старательно хлопочущую в ванной, и его охватывало сожаление и невеселое чувство, что он посторонний в этом доме. За несколько часов до разлуки, обещающей стать первой длительной разлукой в их совместной жизни, ему вдруг открылось, что до сих пор он абсолютно ошибочно оценивал ее характер и поведение. Гертруда, всегда скрытная и замкнутая, представлялась ему безвольным и беспомощным существом, неспособным к самостоятельным решениям. Только теперь — в краткую и непривычную для него минуту озарения — он понял, как заблуждался. «Вот одна из тех женщин, которые кажутся жертвами, — подумал он, — а на самом деле потихоньку управляют жизнью окружающих». Это открытие причинило ему некоторое огорчение. Он почувствовал себя даже обманутым. Однако ему тотчас же пришло в голову: может быть, он был счастлив с нею именно потому, что эти пять лет она так ловко обманывала его, что он ничего не заметил, и без особого для себя вреда?
Она оставила его в ванной среди шума льющейся из кранов воды, пообещав, что скоро вернется. Когда он уже совсем разделся, она появилась снова. Он заметил, что Гертруда переоделась. Она сняла платье и сейчас появилась перед ним в легком шелковом халате.
— Я принесла тебе простыню…
Он молча кивнул, смущенный ее присутствием и отчасти ее изучающим и оценивающим взглядом, каким она на него смотрела. Он залез в воду, только тогда посмотрел на Гертруду.
— Ты потрешь мне спину? — робко спросил он.
Она не отвечала. А только улыбалась как-то по-особенному, непривычно для него; глядя ему прямо в лицо, она быстрым движением сбросила халат, и тогда он увидел ее во весь рост, обнаженную, хрупкую и стройную, ее тело состояло из одних только округлостей, но при этом было упругим и крепким, совершенная противоположность его телу, и ему страстно захотелось, чтобы она была рядом с ним, близко, вся. Когда она вошла в ванну, очень большую и старомодную, он обнял ее и, стоя на коленях, стал целовать в воде. Она смеялась. Ее забавляла горячечная, почти бессознательная ненасытность, с какой Вильям всякий раз, когда она ему позволяла, набрасывался на нее, страшно благодарный ей за каждую такую минуту, ошалевший и до смешного неловкий в своей робости от боязни обидеть ее и показаться нелепым. Гертруда умела издеваться, ничего не говоря. Чтобы совершенно вывести его потом из равновесия, ей достаточно было дня два посматривать на него особым, в ее манере, взглядом, полным нескрываемой иронии и пренебрежения. Поскольку он обычно огорчался и чувствовал вину из-за своей, впрочем довольно осторожной, ненасытности, он еще больше терял в ее глазах. Гертруда не любила, когда мужчина чувствовал угрызения совести, сделав то, что хотел. Однако на этот раз она взяла инициативу в свои руки, исполненная готовности и преданности. Она ни в чем ему не отказывала, и первый раз в жизни ей хотелось дать ему то наслаждение, какое могла бы давать всегда…
Из ванной они перешли в спальню. Совершенно обнаженная и полная бесстыдства, она позволяла ему получать от ее тела все, что он хотел, и уже не из жалости, не из снисхождения, как бывало до сих пор, но и сама желая того же. Она стремилась хотя бы как-то вознаградить его за страх, вероятно, сейчас терзающий его, и за все то, что ему предстоит пережить уже очень скоро: нужду и голод, холод и дожди, ночи в окопах, смерть, с которой ему придется встретиться лицом к лицу.