Раубеншток обнял жену за плечи и, склонив к ней голову, сказал шутливым тоном:
— Моя дорогая, мне уже ничто не может помочь, а тем более повредить — как покойнику…
— Прошу тебя, Франц, не говори так.
— Может, я не прав?
— Я не хочу, чтобы ты так говорил, — повторила она чуть не плача.
— Ни к чему говорить такие вещи, — подхватил серьезно Хольт. — Что это тебе взбрело в голову?
— Я, конечно, пошутил, — поспешно объяснил Раубеншток. — Это только шутка…
— Я так и подумал, — весело проговорил Хольт. — Не обращайте внимание на его болтовню. Он ведь известный шутник…
Фрау Раубеншток улыбнулась ему. Хольт вдруг почувствовал, что первоначальное настроение угнетенности и страха, от которых он не мог избавиться целый день, куда-то исчезло, и в эту минуту он уже чувствовал легкий подъем, какой у него бывал всегда на вокзале перед дорогой. Будущее уже не казалось ему таким опасным и безнадежным, каким представлялось до того, как судьба столкнула его с Раубенштоком. Эта неожиданная встреча снова наполнила его оптимизмом. «Не так уж все плохо, — подумал он. — Нас двое, и как-нибудь мы справимся. Это хорошо, что я его встретил. Вдвоем всегда легче».
— Кажется, подходит ваш поезд, — сказала Гертруда. — Да, это, наверное, тот поезд…
На перроне вдруг начался переполох. Женщины со слезами бросались в объятия мужчин, дети хныкали, испуганные внезапной переменой в спокойной до сих пор толпе. Во все нарастающем шуме возбужденных голосов уже ничего нельзя было понять, и люди совершенно перестали стесняться друг друга. Криками они выражали теперь озабоченность и испуг перед расставанием. Поезд с грохотом подошел к перрону. В эту самую минуту из мегафона раздался громогласный голос диктора, передающего сообщение, которое, однако, никто не слушал.
Хольт сначала попрощался с детьми, потом с плачущей и взволнованной женой Раубенштока и лишь потом с Гертрудой.
— До скорой встречи, моя дорогая…
— Прощай, Вильям…
— Почему «прощай»? — спросил он с вымученной улыбкой. — Скажи лучше «до свидания». Ведь это долго не протянется…
— Ты прав, Вильям, — неуверенно согласилась она. — Ну, значит, до скорого свидания…
— Я напишу тебе.
— Буду ждать письма…
Он торопливо поцеловал ее и стал протискиваться за Раубенштоком в вагон. Едва они успели сесть, как поезд тронулся с хриплым и пронзительным гудком локомотива. Хольту в эту минуту показалось, что он находится на борту тонущего судна, но такое чувство было не только у него — во всем вагоне вдруг воцарилась напряженная тишина. Они с Раубенштоком стояли у окна и, в нарушение правил, высунувшись из него, размахивали на прощание своими шляпами, которые вскоре заменят зеленые пилотки, а потом стальные каски.
Когда поезд миновал вокзал, они отошли от окна и сели на скамью в глубине вагона.
— Ну, с нами кончено, — буркнул Раубеншток.
— Интересно, куда нас везут.
— Я сам хотел бы это знать.
— Я боюсь только одного, — сказал тихо Хольт. — Чтобы нас случайно не зашвырнули на Восточный фронт…
— Ты думаешь, это имеет для нас какое-либо значение?
— Я предпочел бы иметь дело с цивилизованными людьми.
— О ком ты, собственно, говоришь?
— О большевиках.
— Не так страшен черт, как его малюют.
— Конечно, но я все-таки хотел бы оказаться на Западном фронте…
— Может быть, нам повезет, — буркнул Раубеншток. — Посмотрим.
— Встреча с американцами даже на войне менее опасна, чем с большевиками…
— Ошибаешься. Это тебе только так кажется.
— Американцы не любят воевать…
— А русские, по-твоему, любят?
— Не знаю, — возразил Хольт не очень уверенно. — Но они, говорят, вообще не берут наших в плен…
— А пропускают через мясорубки и делают консервы, — засмеялся Раубеншток. — Ты это хотел сказать?
Хольт оскорбленно посмотрел на Раубенштока.
— Не придуривайся, старина, — сказал он. — Тут не над чем смеяться…
— Ну, хорошо, а что они с ними делают?
— Расстреливают…
— Откуда ты знаешь?
— Говорят…
— В последнее время говорят все больше чепухи, — сказал неодобрительно Раубеншток. — Не стоит даже забивать себе этим голову…
— Но с американцами наверняка легче договориться.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Только предполагаю…
Раубеншток зевнул.
— Увидим, — буркнул он с неохотой. — Скоро убедимся на собственной шкуре, что к чему…