— Я боюсь… — признался шепотом Хольт. — Боюсь, что нас пошлют на Восточный фронт…
Раубеншток не отвечал. Хольт посмотрел на него и с удивлением заметил, что тот дремлет, свесив голову на грудь.
В казармы их привезли на рассвете.
VIII
Не прошло и шести недель, как их после непродолжительного, но очень интенсивного обучения снова погрузили в товарные вагоны и повезли; прошли ночь и день, а потом, ночью, поезд остановился на каком-то пустыре, им приказали выходить и молча погнали вперед в сторону изломанной линии горного хребта, откуда доносилось тяжкое грохотанье стреляющих без устали орудий. Поезд как можно быстрей отвели назад, чтобы уберечь от обстрела неприятельской артиллерии. Низко нависающий над землей, затянутый облаками небосвод освещался, словно в огромной кузнице, внезапными молниями орудийных залпов, а они, увязая по щиколотку в топкой грязи, все шли вперед мимо разбитых машин и трупов солдат, лежащих в придорожных рвах.
Вильям Хольт все время держался поближе к Раубенштоку, шел рядом с ним, потрясенный и совершенно разбитый этим кошмарным, словно из дурного сна, пейзажем. Он не мог избавиться от ужаса, какой вызывали в нем молнии, гром, непроницаемый ночной мрак, вязкая полевая дорога, хлюпающая под ногами, вся в огромных вымоинах, и эти трупы под дождем, мимо которых равнодушно шли живые.
Через два часа тяжелого марша они добрались до окопов передовой линии, извилистой и крутой, пролегающей среди горных хребтов. Им надлежало пополнить измотанные боем, обескровленные части. Еще этой ночью Хольту пришлось пережить особенно тяжкие минуты: неприятель при поддержке ураганного огня артиллерии атаковал их участок, а они, бормоча то проклятия, то молитвы, оглушенные криками убиваемых людей и трескотней автоматов, отчаянно отражали атаки врага, обрушивающегося в темноте на их позиции. Тогда ему казалось, что он не доживет до рассвета. Так он думал еще много ночей кряду, пока наконец, совершенно отупевший и нечеловечески уставший, не привык к такому положению, поначалу невыносимому для каждого новичка. Он примирился и с тем, что целыми днями ходил небритым, по неделям не снимал ботинок, что его жрали вши. Стал равнодушно относиться и к соседству трупов, которые не всегда убирали вовремя, и к тяжкому смраду человеческих испражнений в стрелковых окопах.
В эти необычные для него дни он ощутил горький вкус вынужденного героизма. Смерти он боялся панически, но упорно, так же, как и все его товарищи, держался на указанной ему позиции, лишенный воли и возможности решать свою судьбу. Наконец его ранили. Контузия оказалась не слишком опасной, но санитары отвели его на перевязочный пункт, там неожиданно обратили внимание на его короткую ногу и, к его изумлению, отослали на тыловые позиции, где приставили охранником к штабу дивизии.
Впервые с незапамятных времен он смог сменить белье, искупаться, побриться и спокойно написать пространное письмо Гертруде. Новую роль охранника он принял с радостью, хотя поначалу болезненно ощущал отсутствие Раубенштока и ему очень не хватало той дружбы, которая неожиданно завязалась между ними. Но, с другой стороны, сейчас, как никогда, важно продержаться, а в тылу он мог по крайней мере жить в относительной безопасности.
Но больше всего его радовало, что он оказался в Италии, а не на диких и таинственных для него бездорожьях Восточной Европы.
С Раубенштоком он встретился снова только через две с лишним недели. Это произошло при совершенно непредвиденных и весьма для него неприятных обстоятельствах.
Было осеннее воскресенье, хмурое и дождливое, с близкого фронта доносился непрерывный грохот артиллерии неприятеля, который тщательно подготавливал новый удар — хотя особого значения для окончания войны это не имело, на худой конец просто фронт передвинется на несколько сот километров, но в штабе дивизии разрабатывали подробный план эвакуации военных частей на «заранее подготовленные позиции». Хольт в этот день получил пропуск в соседний городок. С утра зарядил дождь, и он, не зная, что делать с временем, так щедро отпущенным ему, пошел в город и полдня провел в воинском буфете, в веселом обществе офицеров, с которыми познакомился случайно. Потом, разгоряченный двумя бутылками крепкого пива, отправился с ними в гарнизонный бордель. Поначалу он даже сопротивлялся и не хотел идти, но его так настойчиво уговаривали, что в конце концов любопытство взяло верх, до сих пор он там никогда не был, и, когда они уже очутились на месте, увиденное показалось ему очень забавным — полуодетые девушки были красивы и охотно шли в постель. Деньги у него имелись, и он сразу выбрал себе молодую, восемнадцатилетнюю, девку, веснушчатую и рыжую, с беличьей мордочкой, выпил с нею французского вина, одну бутылку и вторую, а потом пошел с нею в комнату. Поначалу он чувствовал себя мерзко, его охватили вдруг сомнения и укоры совести, на секунду в голове мелькнуло, хорошо ли это по отношению к Гертруде, которой он был верен все годы супружества, но теперь уже невозможно отступать, и тогда он решил, что это первый и последний раз в жизни. Он остался — и не пожалел об этом: рыжая девка открыла ему наслаждения, о существовании которых он даже не подозревал. С каждой минутой она изумляла его все больше, но и он удивлял ее своей бесконечной ненасытностью, какая нередко бывает у пятидесятилетних неистасканных мужчин. Но в конце концов она выдохлась. Тогда он ей дал еще сто марок, и они принялись по новой, а потом, очень довольные друг другом, спустились опять в бар выпить по рюмке вина. Именно там он наткнулся на Раубенштока. Сначала Хольта охватил дикий переполох: теперь Гертруда узнает, где он был и что делал. Он хотел незаметно выскользнуть из зала, но Раубеншток сразу заметил его и закричал во весь голос: