— Итак?
Майор развел руками, улыбнулся и, подумав, сказал:
— Я вам помогу. Разумеется, в пределах своих возможностей.
— Большего я и не требую.
— Вы намерены все время стоять у двери?
— Нет. У нас впереди еще два часа езды. И две остановки. К счастью, мы едем экспрессом.
Майор тихо рассмеялся, взял со столика пачку сигарет и спросил:
— Вы разрешите мне закурить?
— Пожалуйста.
— Благодарю вас.
— Это вас очень забавляет?
— О, вы даже не можете себе представить, до какой степени, — признался он с оживлением и протянул мне сигареты. — Должен сказать, из-за вас мне пришлось пережить сегодня несколько ужасных минут. Я сначала подумал, что в чемодане спрятана бомба с часовым механизмом.
Я взял у него сигарету, но, когда он протянул мне зажигалку, у меня мелькнула мысль, что в этом движении, исполненном непринужденной вежливости, может таиться подвох, поэтому я взял ее у него из рук и прикурил, ни на мгновение не спуская глаз с его лица.
— Теперь вы, конечно, знаете, что находится в чемодане?
— Да. Но сначала я решил, что в нем бомба замедленного действия.
— Вы открывали чемодан?
— Пришлось, — кротко признался он. — Но вам должно быть понятно мое любопытство и беспокойство. Я опасался, что этот чемодан взорвется у меня над головой.
Он закрыл глаза и молча курил, его красивое лицо дышало спокойствием, у него был вид человека, который замечтался. Спустя минуту, не открывая глаз, он задумчиво произнес:
— Нет, вы, поляки, в самом деле неисправимы. Иногда у меня складывается впечатление, что все вы страдаете каким-то коллективным комплексом борьбы и смерти. Для вас на свете нет ничего, что было бы соизмеримо со смертью. Вы ничто так не цените, как смерть. Повсюду ищете ее и в конце концов находите. И если что-то и любите по-настоящему, так это опасность, а умение умирать вы первыми в мире возвели в ранг высокого искусства…
Он открыл глаза и посмотрел на меня выжидающе, будто надеясь, что я подхвачу предложенную тему, однако я молчал и, словно зверь, загнанный в западню и ищущий из нее выхода, внимательно и настороженно следил за каждым его движением.
Меня взволновало неожиданное решение майора, его согласие помочь захватило меня врасплох, впрочем, я сразу же догадался, что не страх смерти руководил им, когда он давал свое согласие. Сразу же, после первых реплик, которыми мы обменялись, мне стало ясно, что передо мною игрок высокого класса, наделенный поразительным, несокрушимым спокойствием, исключительным самообладанием и вместе с тем достойной восхищения непринужденностью. Тут меня вдруг осенило: настоящая игра только начинается, ибо ни его, ни меня не может устроить двусмысленное положение, в котором мы все еще находимся. Я по крайней мере вовсе не собирался лишиться по его милости всего того, чего мне удалось добиться с таким риском, при столь запутанном стечении обстоятельств, отнюдь не благоприятных для меня с самого начала пути.
Я понимал всю трудность своего положения и полностью сознавал, какие последствия может повлечь за собою эта игра, которую затеял я сам, не догадываясь, чем она обернется, но вот возникли новые осложнения, не дающие мне возможности выйти из нее даже при помощи крайних средств: я оказался разоблаченным, моя профессия была раскрыта; и это меня унижало, хотя вместе с тем я отлично понимал, что другого выхода у меня не было и, если бы я не сел в это купе, ни мне, ни Монтеру и его парням не удалось бы избежать столкновения с жандармами, а его исход мог оказаться для нас роковым, чего пока нельзя сказать о том рискованном шаге, на который я решился. И, прикинув все это, я почувствовал своего рода облегчение — уж лучше так, а не иначе. Еще раз можно проверить себя перед лицом событий, развития которых нельзя предвидеть. Я опасался попасть в ловушку, но в данном положении не оставалось ничего другого, как согласиться на эту странную игру, полушутливый-полуиронический характер которой меня все больше занимал, и я решил не покидать купе, справедливо рассудив, что лучше держать противника под наблюдением — так он хотя бы некоторое время ничего не сможет против меня предпринять.