— Кроме вас, кто-нибудь знает о существовании этого груза?
Майор поднял веки, посмотрел на меня серьезно и спокойно ответил:
— Нет. Я никому ничего не говорил.
— Почему?
— Вас это удивляет, правда? — спросил он с усмешкой. — Так вот, я не сделал этого, потому что мне было интересно проверить, как долго можно играть с огнем. Однако вы вернулись, и даже раньше, чем я предполагал. Независимо от того, как бы я себя вел в данном случае — так или иначе, — вы все равно в конце концов попадетесь. Поэтому я решил сделать вид, что ни о чем не знаю, и ждать, чем это кончится. Согласитесь, все это может оказаться весьма забавным.
— Да. Может, и так, хотя вы выбрали довольно опасный вид развлечения…
— Вот именно. Я люблю такого рода развлечения…
— Понимаю. Но все равно вы поступили слишком рискованно.
— Время покажет, кто из нас больше рискует.
— Да.
— Надеюсь, это происшествие принесет мне известное удовлетворение.
— Все зависит от того, чего вы ждете от хода событий и от меня лично. Но могу уже сейчас вас заверить, что, даже если вы окажетесь неблагоразумным, я сделаю все от меня зависящее, чтобы вы за время путешествия успели полностью насладиться моим обществом, хотя у вас наверняка нет уже такого желания.
— Я сказал, что помогу вам.
— На это я и рассчитываю.
— Не исключено, однако, что возникнут обстоятельства, при которых даже моя помощь ничего вам не даст.
— Я не стану требовать от вас ничего невозможного.
— Отлично.
Поезд замедлил бег, мы оба знали, что приближаемся к станции, я отошел от двери и стал у окна, прикрытого темной занавеской, а потом чуть-чуть отодвинул ее и, не выпуская из рук пистолета, выглянул.
Мы приближались к Енджееву; сперва я увидел костел и старый монастырь на окраине городка, а потом первые дома, казавшиеся угрюмыми и темными в снежной дымке. Поезд резко затормозил, и наш вагон остановился возле здания вокзала; пассажиров было немного, на открытой платформе я заметил нескольких полицейских, но они не двигались, и совсем не похоже было, чтобы поезд задержался здесь дольше обычного. К нашему вагону никто не подходил, на перроне маячили уже только одни полицейские, слышались голоса пассажиров и призывы железнодорожников, потом раздался треск захлопнувшихся дверей и гудок паровоза. Я с облегчением вздохнул и посмотрел на майора.
— Едем! Если так пойдет и дальше, боюсь, вволю позабавиться на мой счет вам вряд ли удастся.
— Впереди еще половина пути.
— Да, это верно.
— Так что может случиться еще много интересного.
— Не знаю, чего вы ждете от этого путешествия. Но неужели минувшие годы, война, которую вы сами развязали, не насытили вас сильными впечатлениями?..
Майор пожал плечами и внимательно посмотрел на меня.
— Дело не в сильных впечатлениях. Вы, видно, все еще причисляете меня к той категории глупцов, которым доставляет удовольствие убивать, бросать гранаты и целыми неделями торчать в окопах. Но это не так. А если я испытывал за эти годы некоторое удовлетворение, то оно обусловлено чисто личными переживаниями и наблюдениями, которыми я даже не мог поделиться со своими земляками.
— Понимаю…
Я все смотрел в окно, мы снова мчались через белую пустыню, но пейзаж изменился, не было ни гор, ни лесов, лишь огромное пространство плоской, засыпанной снегом земли. Вдруг ни с того ни с сего у меня страшно заломило плечи, и лишь немного погодя я сообразил, что это реакция мускулов на те неимоверные усилия, с которыми пришлось ползком пробираться по подножкам; будь я послабее, сделай я хоть одно неосторожное движение, сейчас на мое тело уже падал бы снег, а спустя какое-то время обходчики нашли бы его окоченевшим, застывшим, и никто никогда не узнал бы правды ни обо мне, ни о том, как я погиб. Я думал об этом без всякого волнения, будто это вовсе и не касалось меня, и продолжал наблюдать за майором, который сидел не шевелясь, удобно расположившись на обитом кожей диване; я смотрел на него и вдруг с удивлением отметил, что атмосфера враждебности куда-то исчезла, меня это вовсе не радовало, я любил в такого рода обстоятельствах чувствовать глубокую ненависть противника, это облегчало мне борьбу, придавало уверенности, наконец, избавляло от угрызений совести, когда доводилось убивать. Однако на сей раз происходило нечто такое, от чего я вдруг почувствовал себя внутренне разоруженным, и это не могло меня не беспокоить; к тому же я еще мучился мыслью, что мой противник с самого начала задал игре тот тон, который его устраивал, а это опасно, надо как-то себя оградить, не выдавать овладевшего мною настроения, нельзя показывать, что я признаю его временный перевес, надо по-прежнему держаться хозяином положения, хотя с каждой минутой это становится все труднее. Я отошел от окна и уселся на мягком и удобном диване, вытянув перед собою ноги. Майор приглядывался ко мне с возрастающим интересом.