Майор сидел, низко опустив голову.
Казалось, в полной сосредоточенности он размышляет о каких-то своих личных делах, но потом он выпрямился, поднял голову и посмотрел на меня.
— Теперь я знаю, почему вы это делаете? — сказал он тихо.
— Я не хочу жить униженным.
— Ага, значит, только это?
— Вы удивлены?
— Я думал, ваша деятельность продиктована прежде всего патриотическими побуждениями.
— Извините, но это звучит слишком наивно. Сейчас уже всем известно, что патриотизм — понятие весьма относительное. Уверяю вас, что у нас в стране по меньшей мере процентов девяносто населения считают себя патриотами, но, раскрой я перед ними свои убеждения, половина из них не поддержали бы меня.
— Следовательно, свобода на свой страх и риск?
— Я не могу жить с клеймом раба.
— Вы анархист?
— Нет.
— Это странно.
— Почему?
— Сначала вы говорите, что не являетесь патриотом, во всяком случае в общепринятом смысле этого слова, следовательно, свобода народа не основной мотив той деятельности, которой вы заняты с риском для жизни, а потом заявляете, что вы не анархист; значит, не отрицание существующего в мире порядка подвигло вас на дело, которое в любой момент может вас погубить. Напрашивается вывод, что есть еще какие-то мотивы, заставившие вас выбрать столь опасный и рискованный образ жизни.
— Если выбирать из двух зол, то я предпочитаю быть палачом, а не жертвой, терпеливо ожидающей исполнения смертного приговора.
— Палачи тоже обречены на гибель.
— Парадоксально, не правда ли?
Майор кивнул головой, его голос, когда он снова заговорил, стал еще глуше и бесцветнее.
— Не знаю, чем вы занимались прежде и кто вы на самом деле. Но, будь я на вашем месте, сложись обстоятельства так, что я не должен был бы носить этот мундир, один вид которого приводит в бешенство население всей Европы, я бы, вероятно, согласился на любую работу, даже работу каменотеса, лишь бы дожить до того дня, когда наконец кончится этот ад, это сверх всяких сил бесчеловечное время…
— Каменотесы тоже обречены на смерть.
— Ох, не надо преувеличивать. Есть же в конце концов какая-то группа людей, которые вне всяких подозрений у властей?
— Увы. Я знал двух каменотесов, повешенных только за то, что из склада каменоломни, где они работали, исчезло несколько килограммов динамита.
— Выходит, все под угрозой?
— Да.
— Действительно, временами не хочется верить, что все это происходит на самом деле.
— Мир, в котором мы живем, — дом умалишенных.
— И, несмотря на это, все внешне идет своим чередом, словно ничего страшного не происходит.
— Конечно. История повторяется. Земля вращается вокруг Солнца. По-прежнему существует четыре времени года. В сутках насчитывается двадцать четыре часа, день сменяет ночь. Этого никто и ничто не в состоянии изменить. Земля вращалась вокруг Солнца даже тогда, когда инквизиция заставила Галилея отречься от своей идеи о круговращении небесных тел.
Майор рассмеялся:
— Очень смешное сопоставление.
— Вот-вот! Оказывается, мы даже не разучились смеяться, хотя сейчас вовсе не до смеха.
— Вы полагаете, уместнее читать молитвы и предаваться покаянной скорби грешников?
— Вы католик?
— Да.
— Тогда ваши сомнения мне непонятны. Вы должны сделать все, что в ваших силах, чтобы спасти хотя бы душу от вечных мук, раз уж тело обречено…
— Все в божьей власти. Миром управляет время. Любой былинке и любому человеку оно говорит: уйди, уйди навсегда. Что вы об этом думаете?
— Мы умираем изо дня в день.
— Это печально, не правда ли?
— Да, особенно когда подумаешь, что по улицам ходит так много красивых и дешевых женщин.
Майор достал сигареты.
— Закурите?
— Охотно.
— Трудно установить с вами контакт, — сказал он, протягивая пачку французских сигарет. — Вы искусно уклоняетесь от любой темы, которая мне кажется интересной, и обращаете все в шутку.
Я взял сигарету, мы закурили.
— Не могу я серьезно относиться к такой беседе, — сказал я.
— Почему?
— По многим вполне очевидным причинам.
— И потому также, что мы враги?
— Это тоже имеет значение.
— Вы уверены, что взаимопонимание между нами невозможно?
— Отчего же, но только в одном случае.
— Я уже сказал, что помогу вам.