— Прощайте, — холодно ответил он. — Я солдат. И так же, как вы, не выношу полиции. Может, хоть это убедит вас, что у меня нет никакой охоты заниматься всем этим делом?
— Нет, — засмеялся я, — нет, майор. Мне никому нельзя верить. Вы меня понимаете?
— Да.
— Поэтому и прошу не выходить из вагона. Я могу это неправильно истолковать.
— Хорошо. Учту.
— Можете рассказать о нашей встрече своим польским друзьям, — сказал я не без язвительности. — Наверно, это их страшно рассмешит.
— Вы лучше подумайте о себе, — глухо ответил майор. — Перед вами дорога. И никогда не знаешь, что может случиться.
— Вы правы, — согласился я. — Прощайте. Не забуду о предостережении.
Майор не отозвался, он смотрел на меня, насупив брови, но на лице его я не заметил злобы; оно выражало лишь усталость и горечь.
V
Сочельник: Смерть брата
Без особых осложнений я вернулся на свое прежнее место, в купе польского вагона, и снова очутился в невероятной толчее, среди деревянных скамеек, чемоданов и напирающих со всех сторон пассажиров; духота здесь была страшная, а нетерпеливые и раздражительные от усталости люди немилосердно толкали друг друга, и все время вспыхивали ссоры. Я стоял между двумя рядами сидений, недалеко от входа, а на моем чемодане сидела девушка, которую мне с трудом удалось втащить в переполненный вагон; за окном виднелись темные силуэты мужчин, ехавших на подножках и державшихся за поручни, снег уже перестал падать, но ветер не стих, я понимал, каково им там, и то и дело с тревогой поглядывал в окно, пересчитывал темные неподвижные фигуры съежившихся людей, проверяя, все ли уцелели под натиском ледяного порывистого ветра. В какой-то момент пассажиры принялись напирать в сторону двери с такой силой, что столкнули девушку с чемодана, и она, теряя равновесие, всей своей тяжестью навалилась на меня, потом с трудом встала на ноги, и я почувствовал ее быстрое, прерывистое дыхание.
— Боже мой! — закричала она в ужасе. — Отодвиньтесь от двери, а то вас вытолкнут из вагона!
Ухватившись рукой за железную скобу, поддерживающую полку, я ласково ей сказал:
— Не бойтесь. Не выпадем.
Возня и галдеж в купе не прекращались, девушку толкнули в спину так сильно, что наши лица на мгновение сблизились.
— Извините, — шепнул я ей и крикнул во мрак неосвещенного купе: — Что у вас там творится, черт побери?!
— Бабе приспичило! — откликнулся тотчас из толпы чей-то голос. — В такой давке!
— Дайте ей горшочек! Люди, у кого есть подходящая посудина?
В купе раздался взрыв смеха.
— Чтоб тебе сдохнуть, дурень! Вздумал надо мной смеяться?
— А вы не можете потерпеть до станции?
— Я уже два часа терплю. Мочи нет.
— Люди! Сердца у вас нет! Дайте женщине какую-нибудь посудину!
— Бутылка устроит?
— Бабе бутылка не годится. Лучше бы кастрюлю.
Снова раздался громкий смех, а потом в темноте послышался звук пощечины.
— Вы это бросьте! Ишь размахалась!
— Молчи, ублюдок паршивый! Я тебе покажу, как над женщиной измываться!
— Я тебе не «ублюдок»!
— А то кто же?
— Эй, баба, заткнись!
— Я тебе покажу «бабу»! Вот вернусь — еще не так получишь. Чтоб тебе до места не доехать, хулиган проклятый!
Некоторое время еще продолжалась глухая возня, но в конце концов шум и толчея улеглись, пассажиры вернулись к прерванным беседам и вагон наполнился монотонным говором.
— Боже! — вздохнула девушка. — Какими недобрыми стали люди.
Я молча взглянул на девушку, ее измученное и бледное лицо было похоже на сонное и грустное личико усталого ребенка. Из-под меховой шапочки выбивались непослушные локоны мягких золотистых волос, на какую-то секунду, когда она повернула голову, они коснулись моих губ.
— Далеко едете? — спросил я шепотом.
— В Краков.
— Я тоже, — сообщил я. — Вы живете в Кракове?
— Да. С начала войны.
— А до войны?
— Что — до войны?
— Где вы жили?
— В Варшаве.
— Мне нравится этот город.
— А мне нет.
— Почему?
— Я потеряла там отца и двух братьев.
— В Кракове вы живете с матерью?
— Нет. Мать я потеряла еще в тридцать девятом. Во время бегства, — объяснила она с удивившим меня спокойствием.
Послышался гудок паровоза, я выглянул в окно и увидел темные, уцепившиеся за поручни фигуры, белое бесконечное поле, снег, бешено клубившийся у самых колес мчавшегося поезда.
— У меня тоже нет семьи, — сказал я. — Так же, как у вас.